Эд Макдональд 
Знак ворона

Черные крылья – 2

текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=54085866
«Эд Макдональд. Знак ворона»: АСТ; Москва; 2020
ISBN 978-5-17-113560-7
Аннотация

После столкновения людей с Глубинными королями прошло четыре года. В Валенграде, городе, стоящем на границе с Мо́роком, огромной пустыней, где властвуют кошмары, по-прежнему неспокойно. Теперь ночное небо озаряют огни, несущие смерть всему живому, а на улицах набирает силу жаждущий власти религиозный культ. Это последователи Светлой Леди, сотканного из света призрака, который то и дело является людям. Жизнь Рихальта Галхэрроу к лучшему не изменилась, а работа на Воронью Лапу, могущественного колдуна, стала еще труднее, ведь в последнее время его приказы или совершенно непонятны, или откровенно безумны. Когда же из хранилища Вороньей Лапы выкрадывают артефакт ужасающей силы, Галхэрроу предстоит разобраться, кто из многочисленных врагов Валенграда в ответе за это преступление, пока не стало слишком поздно. Для этого ему и его отряду придется отправиться в место куда мрачнее и опаснее всех тех, где им довелось побывать, – в самое сердце Мо́рока.

Эд Макдональд
Знак ворона

Ed McDonald
RAVENCRY
The Raven’s Mark, Book Two
This edition is published by arrangement with Sheil Land Associates Ltd and The Van Lear Agency LLC.
В оформлении обложки использована иллюстрация Dark Crayon 
Copyright © ECM Creative Ltd, 2018
© Дмитрий Могилевцев, перевод, 2020
© Dark Crayon, иллюстрация, 2020
© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

«Знак ворона» – это прекрасное продолжение первой книги и роман, который мечтал бы написать любой автор фэнтези.
Book Nest

Это фэнтези высочайшего класса, книга в равной мере классическая и изобретательная. Ритм в ней подобен подступающему цунами. Это неудержимая волна, в которой напряжение возносится до невероятных высот, прежде чем развязка захватит читателя настоящей бурей эмоций.
Fantasy Book Critic

* * *

Эта книга для Кит 

Черные крылья: что случилось прежде

Безымянные и Глубинные короли воевали друг с другом с незапамятных времен. Глубинные короли хотели подчинить себе людей и превратить их в драджей – порабощенных, извращенных существ, обожествляющих Королей. На пути у них встали жестокие Безымянные, готовые на все ради победы.
Миновало восемьдесят лет с тех пор, как Воронья лапа обрушил Сердце Пустоты на приближающегося врага и тем создал Морок: ядовитую, полную магии пустыню, где бродят призраки, шныряют по пескам жуткие твари-мутанты, а направления и расстояния не такие, какими кажутся. Лишь знающие навигаторы, читающие положения лун, способны вести людей по Мороку.
Рихальт Галхэрроу – капитан отряда наемников под названием «Черные крылья», магически связанный клятвой служить Безымянному по прозвищу «Воронья лапа» и обязанный искать предателей, смутьянов и дезертиров. Безымянный приказывает Рихальту спасти от нападения драджей женщину по имени Эзабет Танза, которую Рихальт любил и потерял двадцать лет назад. Эзабет – спиннер, то есть человек, способный сплетать энергию света в магию. Эзабет и Рихальт делают ужасное открытие: Машина Ноля, оружие, защищающее границу Морока, осталась без энергии. А значит, ничто не мешает Глубинным королям привести через Морок огромные армии и обрушить их на земли Безымянных.
Эзабет, Рихальт, наемница Ненн, навигатор Тнота и брат Эзабет граф Дантри раскрывают сеть заговора, чьи нити тянутся на самый верх. Княгиней Хероно манипулирует Глубинный король Шавада. Рихальт побеждает княгиню – но слишком поздно. Машина Ноля не работает, драджи выступают в поход.
Начинается война. Люди отчаянно сражаются и проигрывают. Герои находят секретное средство, позволяющее Безымянным победить Шаваду и спасти город – но очень дорогой ценой. Эзабет гибнет.
А потом возникают слухи о сотканном из мерцания призраке, живущем в магической сети света.

1

Леван Ост очень просил о встрече наедине.
Когда я пришел, стрелки уже встали на четыре часа. Прибывающие Риока и Клада висели в безоблачном небе, и ночь отсвечивала пурпуром. Было холодно. Я ступал осторожно – укрытый плащом с капюшоном, вооруженный, готовый ко всему. Когда я в последний раз встречался с Леваном Остом, он пытался распороть мне живот битой бутылкой. Но это было давно. И, по правде говоря, я того заслуживал.
Вонь канала ударила в ноздри еще за три улицы. Вода – чернее темноты, дома вокруг заброшены. Никто не хочет жить в таком смраде. Каналы Валенграда и в лучшие времена не годились для водных процедур, а после Осады мы побросали в воду трупы драджей. Пусть себе гниют. Однако вода плохо смывает магию. Спустя четыре года она все еще была отравлена и люто воняла.
Ост захотел встретиться на барже, стоящей на Шестом канале – старой канаве на западном краю Валенграда, за рядами жмущихся друг к другу солдатских домишек. На юг по каналу тащились баржи, груженные тесаным камнем. Его везли для спешно сооружаемой на Помойке огромной фабрики фоса. Груженные сотнями тонн будущих частей Великого Шпиля баржи низко сидели в воде. Шестой канал смердел отнюдь не хуже других, но в глотке все равно стоял тошный ком.
Я остановился в тени на углу. Вдоль стен канала тянулись пришвартованные баржи и узкие лодки с плотно принайтованным грузом. За прошлую неделю трясло дважды. Никому не хотелось вытаскивать камни из ядовитой воды. Шли минуты, я стоял в темноте и наблюдал. Спешка нам ни к чему.
Черная вода неподвижна. Световые трубки потускнели, тихонько гудят. На палубах никого. Баржи по ночам оставляют без присмотра. Лишь на единственной горит свет. Когда-то она была увеселительной баркой, а на старости лет опустилась до перевозок. Голая палуба, сорок футов от штевня до штевня. Странное место для ловушки – если это она. Я проверил оружие. Хотя когда идешь в западню, вооружен ты или нет, дело второе. Я пришел, потому что имя «Ост» немало значило для меня. Старый приятель. Почти друг. Мои рекруты посмеялись бы, увидев меня тут. Я твержу им про осторожность, а сам на нее плюю. Хотя на то они и рекруты, чтоб твердить им всякую хрень.
Я сунул руку под плащ, взвел курок пистолета.
– Ост!
Имя полетело над черной водой – приглушенно и вяло.
За закопченным стеклом появилась тень, проскрежетал засов, открылась дверь. В проеме высветился силуэт тощего скрюченного человека.
– Капитан Галхэрроу? Так тебя теперь зовут? Я и не знал, придешь ты или нет.
Голос хриплый, будто у курильщика. А выглядит, словно сидел на сухом пайке целый год, а потом кувырком с горы слетел. Может, и не один раз. Тело будто слеплено из комков мяса. Видно, что возраст добивает мышцы. Длиннющая пепельная борода. Однако глаза еще смышленые, живые. Лицо все испещрено круглыми шрамами. Черви Морока, та еще дрянь.
– Леван, рад тебя видеть, – соврал я.
– Давай внутрь, а то тепло выходит, – посоветовал он.
Он качнулся, когда поворачивался. Пьяный. У меня куча опыта в общении с алкоголиками.
Опасным он не выглядел. Если он хотел закончить то, что начал много лет назад, кинувшись на меня с осколком бутылки, то плохо подготовился. Я медленно спустил курок, но все то время, пока мы лезли в каюту, палец с него не убирал.
В отличие от большинства барж, заполнявших каналы, эта когда-то была роскошной увеселительной посудиной. На таких любила отдыхать вечерами знать, медленно сплавляться по рекам и каналам. Наверное, пришли долги, скука, отрава в воде – и владелец то ли продал барку на сторону, то ли отдал для перевозок заработка ради.
– Кто-нибудь на борту кроме тебя? – спросил я.
– Нет.
Каюта – ящик дюжина на дюжину футов, простой стол, несколько потрепанных стульев, с потолка на крюке свисает старомодная масляная лампа. Ост предложил сесть. Я отказался. Ост зачем-то поправил стопку бумаг на столе, передвинул бутылку вина. Вино – безвкусная дешевка. Рядом с полной бутылью стоит пустая, еще одна валяется у стены. На столе лежит меч в ножнах, с корзинчатой гардой. Вряд ли Ост захочет использовать его против меня. А если и захочет – не проблема. Ост старый, одряхлевший, пьяный.
– Мы давно не виделись, – тихо сказал я.
Ночь будит первобытный страх. Поневоле говоришь вполголоса.
– Ну да, давненько. С тех пор, как ты подрался с Тороло Манконо.
В его голос вернулась прежняя самоуверенная дерзость. Хотя он так и не поднялся рангом выше навигатора, но сумел завоевать уважение и место в командирской палатке. Он не любил меня, ведь я из сливок общества, а он – из низов. Да и, честно говоря, я был еще тем высокомерным ублюдком.
– Еще обижаешься?
Ост пожал плечами.
– Мне всегда нравился Манконо. Пусть он и родился богатым, как князь, но всегда меня слушал. Ты скверно убил его. Очень. Хотя часть вины на нем. Он сам вызвал тебя на дуэль.
Черт, я сюда приперся не ради ностальгической болтовни и старых обид.
– Ты сказал, у тебя что-то очень важное для Валенграда, – напомнил я.
– Вина? – предложил Ост.
Чашки на столе были в отпечатках грязных пальцев, но я все равно взял одну. Я не из тех, кто брезгует грязной чашкой, пусть и с самым дешевым вином, в любое время и в любом месте.
Ост окинул долгим взглядом мой длинный черный кафтан с двойным рядом серебряных пуговиц, заметил серебряные крылья, пришитые к каждому плечу. Когда-то я поклялся никогда больше не носить униформы, но время, деньги и престиж всех нас превращают в лжецов. Да и задумка для кафтана моя собственная.
Я позволил Осту как следует меня рассмотреть, не торопясь допил вино.
– …Похоже, с тобой жизнь обошлась лучше, чем с остальными, – наконец, выговорил он.
– Это как посмотреть.
– У тебя так все гладко пошло с твоими «Черными крыльями». Разве ты не доволен?
А-а, у нас в голосе сквозит раздражение. Слова «гладко пошло» вряд ли можно применить к тем, кто ловит предателей, шпионов, дезертиров и жалких ублюдков, поддавшихся культу Глубин. Мои занятия не добавили мне популярности, а плясать на поводке у Вороньей лапы – то еще удовольствие.
– После Осады ты пошел вверх и снова в фаворе. Князья швыряют тебе золото мешками, чтобы ты поддерживал порядок, полмира боится тебя.
– Страх – он от нечистой совести, – заметил я. – Кое-кому и вправду стоит бояться.
Ост кивнул, запустил ладонь в редеющую шевелюру. Наверное, ему уже седьмой десяток. Гордец. Непривычно ему просить. Трудно.
– …Я не хотел к тебе идти, но доверить такое могу только тебе, – наконец признался он.
Ну да, мужчина мужчину зовет прийти одного ночью или затем, чтобы его прикончить, или из-за того, что при свете дня ему встречаться стыдно. А убить меня Ост не пытался. Во всяком случае, пока.
– Ну, говори, – подбодрил я.
Ост залпом допил вино, оскалился, скривился.
– Эх, с чего тут начать? В общем, залез я по уши в дерьмо. Такое, за какое ты вешаешь. Я все расскажу. Но давай договоримся?
– Думаешь, я о таком договариваюсь?
Ост прямо встрепенулся, подбородок выставил. Ну да, нам не страшно, нам море по колено. С другой стороны, он сорок лет водил людей по Мороку. Намного дольше меня. Если присмотреться, под его кожей заметна сеточка черно-зеленых прожилок. Это яд Морока, крошечные сгустки отравы, прижившейся в теле. Он видел дульчеров и сквемов, сражался с драджами и смотрел на то, как людей превращают в пыль. А я – просто урод с сединой в бороде. И никакой черноты под кожей.
– Разговор не обо мне, а о моей дочке и ее сыне. Если я раскрою рот, мне точно крышка, но они-то здесь не при чем. Сделай так, чтобы они исчезли – где-нибудь за Пограничьем, в Испии или Искалии. Чтобы их отсюда не достали.
Я внимательно рассматривал его. Похоже, не врет. Да и дети – одна из тех немногих тем, которая еще способна меня тронуть.
– И от чего их нужно защищать? – спросил я.
Баржа закачалась – сперва легонько, потом сильней и резче, так что задребезжали шторки на иллюминаторах. Ее приподняло волной, резко опустило. Бутылка скатилась со стола и разлетелась вдребезги, затрещало, посыпалось стекло уличных фонарей, берега канала погрузились в сумрак. Я схватился за стол, чтобы устоять.
– Дерьмо! – взвыл Ост и шлепнулся на пол, а сверху, хороня его под кучей промасленной парусины, посыпались старые плащи.
Земля рокотала и стонала. Где-то вдалеке с грохотом обвалилось что-то большое, наверное, дом. Рокотнуло напоследок – и все, землетрясение закончилось так же внезапно, как и началось. Я протянул Осту руку. Тот проигнорировал помощь. Предпочел встать сам.
– Третье за неделю, – заметил я.
Мне это не понравилось. Очень. Все из ряда вон выходящее – повод для тревоги. Но, как правильно указала Валия, даже «Черным крыльям» ничего не поделать с землетрясениями.
– Пошли на палубу, – предложил Ост. – Я б сейчас покурил, а хозяин баржи злится, если я дымлю внутри.
– Почему ты живешь на барже?
– Дешевле, чем где бы то ни было, если вонь нипочем, – пожав плечами, ответил он.
Снаружи было зябко. Воздух чуть не хрустел от холода. Клада пошла вниз, поднялась Риока, пурпурный цвет перешел в алый. Фос-фонари на улице горели на треть мощности, один шипел и трещал – наверное, повредило трубу. Я раскурил пару сигар и протянул одну Осту. Эдакий жест взаимопонимания, если не дружбы.
– Поля же совсем невинная, наивная. Она и видеть меня не хочет, – сказал Ост. – Скверно с нами было. Но придется.
Что ж, сделка так сделка.
– Ты выкладываешь мне что-то весомое, а я забочусь о том, чтобы она начала новую жизнь далеко отсюда.
– Ладно, – согласился Ост и несколько раз глубоко затянулся. – Я взял работу, по Мороку. Повел стороннюю братию. Они соврали насчет своих имен, но верно назвали место назначения: фиксированную точку, долину Тивена. Знаешь ее?
Я кивнул. Четыре дня езды через Морок, место с идеально круглыми валунами. Теперь наши армейские патрули дальше не заходят.
– Братия хорошо вооруженная, с тяжелыми арбалетами. И доспехи ничего. Крепкие ребята. Еще пара спиннеров с ними. Платили отлично – я почти заработал пенсию. Я подумал, мы идем копать реликвии. Конечно, я знал, что это нелегально, контрабанда из Морока запрещена, но коллекционеры последнего коня продадут ради золотой марки Адрогорска. За то, что мне обещали, Поля могла бы хорошо устроиться.
– И что?
– А то, что когда мы выехали, я увидел: с солдатами неладное. Когда они разбили лагерь первой ночью, никто не смеялся. И не шутил. Солдаты сидели молча всю ночь. Мы с тобой знаем, что в Мороке не до смеха. Но меня до жути пробрало то, что они и не боялись.
– Может, ветераны?
– Тогда б они боялись больше всех. В Мороке не боятся только идиоты.
Ост выговаривал слово «Морок» с уважением и осторожностью, словно держал хрупкую свечу над миской с порохом. Конечно, в именах нет силы – но не уважают их только кретины.
– И то верно, – согласился я.
– В общем, мы пришли в долину Тивена – а там драджи. Я сразу наземь, ну, думаю, напоролись на сверхдальний патруль. Но спиннеры не стали торопиться с магией, хотя с драджами был «малыш». Ну, вроде того. Его изменило, как и всех драджей, но, наверное же, колдун – и я таких раньше не видел. Морда, как у рыбы. Но точно «малыш». Не поверишь – у него и гребаный хвост был. А «спиннеры» долго трепались с ним, потом вернулись и сказали, что едем домой. Вот и все. Посплетничали с рыбьей мордой и повернули восвояси.
За исключением Глубинных королей, нет тварей хуже и губительней, чем их первейшие прислужники, «малыши». Только их помяни – солдаты сразу лезут за амулетами. «Малыши» намного сильней наших самых сильных чародеев. Короли делятся с верными слугами частью своей жуткой силы.
– Кто они такие?
– Я не знаю, – медленно выговорил Ост. – Я же сказал, что они соврали насчет имен. Блю, Пайкворк, Даски и прочее. Они иногда забывали, кто как назвался. Они ничего не пытались мне объяснить, но повторяли, что когда вернемся, денег у меня будет вдосталь. Купаться буду в них. Слишком часто повторяли. Но я же не слепой. Я понял: как только покажутся стены Валенграда, я не жилец. Я был нужен только для навигации. Потому я и сбежал от них за день до города, оставил их гнить в Мороке. Может, они там и сдохли. Но вряд ли мне настолько повезло.
– Значит, ты не можешь сказать, кем были эти таинственные люди?
– Нет, но если они вернулись, я смогу их тебе показать. Спиннеров не так много. Но если я настучу на их босса, за мной придут. Клянусь, точно же придут. Спиннеры прямо дергались, когда вспоминали хозяина. Все им нипочем – кроме него. А я очень боюсь тех, кто способен напугать спиннера. Галхэрроу, я теперь – просто ходячий труп.
– Ну и почему ты не пустился в бега?
– Да я уж пущусь, поверь мне, – Ост затянулся сигарой и закашлялся – дым полез не в то горло. – Побегу быстро и далеко, куда только можно. Повезет, так стряхну их. Продержался же я до сих пор.
– Так кто же босс?
– Обещай насчет Поли. Тогда и скажу.
Сигарный дым плыл между нами, сиял в фос-свете, блестел, как масло.
– Хорошо, я могу потянуть за кое-какие нитки, пристроить твою дочь и внука на корабль в западную колонию. Там всегда не хватает женщин. Если твои слова того стоят – обещаю.
Хорошо, что в последние секунды жизни Оста я хоть как-то сумел утешить его. Он выглядел благодарным, несмотря на ненависть ко мне из-за Тороло Манконо.
Затем живот Оста взорвался. Палубу окатило ошметками потрохов и обломками костей. Я не сразу понял, что его застрелили. Он зашатался, из него ручьем хлынули кровь и размолотые в кашу внутренности. Леван глянул на меня, и тут слева сверкнуло – второй выстрел, но вместо вспышки и треска мушкета полил сине-золотой свет, а потом будто затрещала молния. Между ребрами Оста появилась дыра. Он упал на колени, выпучил глаза, широко открыл рот.
Моя рука заныла в том месте, куда попала пуля. Второй выстрел предназначался для меня.
Ост рухнул на палубу, и я увидел стрелков: двое на северном берегу, один на южном. Двое с мушкетами, один возится с чем-то длинным, серебристым – и направляет его на меня. А я стою и зеваю.
Черт!
Я кинулся в щель между ящиками для фруктов. Грохнул мушкет, меня обдало щепой и давлеными цитрусами. Окружили меня, ублюдки. Я запустил руки под плащ и вытащил оба пистолета с кремневыми замками, заряженные и с взведенным курком.
Убийцы подошли ближе, я услышал голоса и рискнул выглянуть. Ублюдки носили маски, обычные холщовые мешки с дырками. Все трое – в стандартных военных одежках, но вот серебряная штука крайне необычная. Светострел, ручная пушка на фосе. Мушкеты давно перещеголяли их. Я и не ожидал увидеть такой в деле. Военные за последние полвека ни разу не заказывали светострелы. Кто эти люди?
Я глянул на Оста. Этот уж точно ничего больше не объяснит.
Я один, загнан в угол. И три убийцы идут ко мне, чтобы завершить начатое.
Скверный расклад.
Трудно разобрать их слова из-за мешков. Я, было, рванул к каюте, как снова рявкнул светострел, ящик взорвался и осыпал меня щепками. Потому я решил не дергаться.
– Я капитан «Черных крыльев» Рихальт Галхэрроу, – заорал я. – Бросайте оружие и сдавайтесь, или, мать вашу, по закону все вы трупы!
Снова приглушенные голоса. Похоже, сдаваться они не собираются.
– Сдавайся, и тебя пощадят, – выговорил один из них равнодушным, мертвым голосом.
На берег прыгать нет смысла. На обоих берегах враги, а я – большая и неповоротливая мишень. Даже если бы внутри не бултыхались дешевый эль и вино еще дешевле и скверней, я бы не проскочил мимо них по улице. Если они хоть немного умеют целиться, я труп.
Я обдумал положение. Да, выход тут один. Я сжался, досчитал про себя до трех – и вскочил.
Я бабахнул из обоих пистолетов, по пуле в каждую сторону, отшвырнул их и кинулся к борту. Светострел бахнул в ответ, но я уже совершил деяние, которое замыслил как грациозный прыжок в воду. Получился громкий плюх пузом вниз, в зловонный канал. Я пробил дюймовый слой резинистого дерьма на поверхности и ушел в чернила.
Холод – будто молотом в грудь. Хуже, чем самой лютой зимой. Вокруг черным-черно. Я нырнул, глубоко вдохнув, но когда ушел в ледяную темень, то понял: не хватит. Я оттолкнулся ногой, попробовал развернуться, и вдруг понял, что не знаю, в какую сторону плыть. Слишком уж вязкая жижа вокруг, дрянной соус из драджевой тухлятины и отзвуков скверной магии.
Ну куда же вверх? Я открыл глаза, их тут же защипало от воды, полной отравы, я закрыл их, оттолкнулся снова. Мать же вашу, гребаные духи милосердия,  что за постыдная тупость, помереть вот так!
Я стукнулся обо что-то головой. Берег? Борт баржи? Я задергался – и оно исчезло.
Чертов воздух. Когда он не нужен, так его хоть отбавляй. А когда его нет, отдашь что угодно за один глоток. Легкие горели огнем, сердце стучало так, будто хотело вырваться и удрать подальше от хозяина. Честно говоря, я его вполне понимал.
Вокруг сгущался холод, вода тянула вниз.
Ослепленный, судорожно трепыхающийся, уверенный в том, что меня тут же подстрелят, я попытался вынырнуть. Перед закрытыми глазами заплясали огоньки. Под ногу попалось твердое. А-а, плевать, пусть застрелят. Все лучше, чем захлебнуться в этой жиже.
Я оттолкнулся – и уткнулся во что-то головой. Вокруг жижа. Но это не дно канала. Я оказался под чем-то. Должно быть, дно баржи. Легкие просто разрываются, ребра грозят лопнуть и обрушиться. Тут мне и придет тихий и стыдный конец, вдали от глаз людей и духов.
Рука нащупала край. Я рефлекторно подтянулся, пробил слой грязи и, выскочив наружу, судорожно вдохнул.
А я еще жив!
Ага, я в темной комнате, спереди в сумраке угадываются очертания двери. Глаза неимоверно щиплет. Дрянная магия, вытекшая из драджей, жжет, будто лимонный сок. В глотке тошнотворный привкус Морока, соль и гнусь, я болтаюсь в узкой щели и не понимаю, куда я попал. Ох ты, да я шарил под баржей, и наткнулся на туалетную дыру. Меня спас утонченный вкус прежних хозяев. Они стеснялись гадить за борт, как простые здравомыслящие смертные. А я еще никогда не был так счастлив сидеть по шею в нужнике.
Вылезать оказалось непросто. Я тип мощный, но широкий и тяжелый, а щель узкая, да и вода засасывает, будто топь. Черная грязь прицепилась, словно пиявка, и не отпускала, пока я не расстегнул кафтан и не отправил его в черноту. Ну, мне везет: меч на боку, в ножнах, а если в руке клинок, то игра еще не кончена.
Ладно, не время прохлаждаться. Ост умер, но пристрелившие его ублюдки наверняка знали, о чем он говорил. А я не вылез из канала, значит, по их мнению, остался на дне. Конечно, я мог спрятаться и выждать, а потом уйти незаметно. Но ворон на руке глянул на меня слишком уж нетерпеливо. Если я упущу такую крупную рыбу, Воронья лапа уж точно вскипятит мне кровь в жилах. Спиннеры переговариваются с «малышами». Немыслимо. Воронья лапа не слишком пристально приглядывал за мной в последнее время, но лучше не подводить колдуна, способного плавить горы. Время идти и добывать ответы.
За нужником оказалась кладовка: с потолка свисают колбасные кольца, пирамидой стоят ящики с мукой. Выход только один. Я прислушался – ничего. Я приоткрыл дверь, заглянул в соседнюю каюту. Никаких типов с мешками на головах. Может, они пытаются выловить мое тело? Я двинулся так тихо, как только позволяла моя трехсотфунтовая промокшая туша, выглянул наружу. Мешкоголовые расслабленно стояли вокруг тела, оружие висело за спиной. Они не ожидали, что я выберусь из ядовитой трясины.
– Спихните его в воду, – предложил один.
А, акцент Границы, безошибочно узнаваемый дикий сплав всевозможных говоров.
– Затолкайте под баржу. Несколько часов там – и его никто уже не опознает. Эта вода разъедает что угодно.
– Я думал, тот верзила с нами сразится, – выговорил второй.
Другой акцент. Городской, резкий выговор. Леннисград.
– Хорошо, что не сразился.
Их трое, я один. Расклад не лучший. Я не люблю драться за проигранное дело и, тем более, в меньшинстве. Я уже нагеройствовался вдосталь, а в награду получил кинжальную боль в ноге при любом похолодании и постоянно ноющую черепушку. Но слова Оста меня серьезно взбудоражили. Очень серьезно. Эти трое – мой единственный ключ к «малышу» и к угрозе всей Границе. Как любой игрок, я чувствовал, когда идет фарт. Нельзя его упускать.
Внезапность – большой плюс. После драки люди часто расслабляются, замедляются. Убивать уже не надо, реакция «бить-удирать» притухла. А эти трое – не профессионалы. Наверное, любители легкого ночного заработка. У них на поясах висели городские рапиры, предмет хвастовства на вечеринках, пружинистые игрушки с вычурными рукоятками и лезвиями, которыми не разрежешь даже сыр. Сомневаюсь, что на эту троицу хоть когда-то кидался озлобленный верзила с тесаком в руке.
Новое впечатление им на пользу не пошло.
Первый столкнул тело Оста в жижу, наконец, заметил меня и заорал. Второй схватился за мушкет и почти успел подставить его под удар. Но почти не считается. Я развалил ублюдка от плеча до бедра, и тот издох прежде, чем его туша погрузилась в жижу вслед за Остом. Первый и третий кинулись в разные стороны. Я рванул за ближайшим. Он бросил разряженный мушкет, выдернул дуэльную рапиру с тонким гибким лезвием, парировал удар. Ему сыпануло искрами в мешок на лице. Трудно отбить рапирой тяжелый клинок тесака. Я подцепил ее, отвел вбок и обратным катом отрубил кисть. Мешкоголовый взвизгнул, отпрянул назад, споткнулся о бухту каната и рухнул за борт.
Все, его прикончит канал. Развернулся, убил, прыгнул, ударил – и не отвлекаться ни на что, кроме драки и дыхания. Теперь за последним!
Черт, он спрыгнул на берег. Я повернулся – и понял, что пока я бултыхался в канале, тип перезарядил светострел. Ублюдок взвел курок, прицелился. Я отчетливо видел серебряный ствол, торчащие медные проволоки, канистру с фосом. На таком расстоянии не промажешь.
Вот дерьмо!
Меня обыграли. Я труп с одного выстрела. Голова или сердце. Если не туда, то есть шанс добежать, отомстить и сдохнуть. Ублюдок смотрел на меня спокойно, без страха и злости в глазах. Щелкнул спусковой крючок.
Канистра с фосом тоненько завыла. На крошечное мгновение позади типа обозначился светящийся силуэт женщины, будто пятно среди огня. А потом канистра с фосом грохнула, выбросила ослепительные шипящие языки лунного света. Искры брызнули во все стороны на тридцать футов. Я прикрыл лицо рукой, шлепнулся на палубу. Меня окатило угольками, будто в кожу впились жала тысячи огненных ос.
Когда фейерверк угас, канал окутала тишина. Ее нарушал лишь псиный лай вдалеке. Собаки еще не опомнились от землетрясения. Меня обожгло, легкие пылали, словно я заглотил мешок пчел – но я, черт возьми, остался жив!
Упавший в воду выныривать не хотел. Наверное, не пловец.
Женщины в свете тоже не видно. Ее силуэт выжгло на моей сетчатке. Я поморгал, следы видения исчезли. Хм, а было ли оно вообще?
Скорее всего, нет. Просто я очень захотел, чтобы оно было. Такое случается.
Тип, пытавшийся убить меня из светострела, хрипел в агонии. Наверное, он так и не понял, что же произошло. Светострелы – очень капризные штуки, со сложным устройством для отвода отдачи фоса. Когда отдача света не рассеивается, результаты бывают очень неприятными. В моем случае канистра взорвалась и осыпала стрелка дождем раскаленной докрасна шрапнели, разодрала тело, и из дюжины ран подтекала кровь.
Бедняга всхлипнул, захрипел и застыл, а потом умер, и стало очень тихо, если не считать моего тяжелого дыхания. Эх, теряю форму, как несчастный Леван Ост. Бедный мертвый старик. Только что умерли четверо, а я остался с мечом в руках.
Я прыгнул на берег и посмотрел на изуродованные останки человека, поверившего в свет и за то наказанного. Я стянул мешок с головы. Странно, выглядит знакомым. Обычное лицо, каштановые волосы, усы. Единственная примета – большая бородавка под левым глазом.
А ведь я его знаю.
Да, точно. Правда, я уже убивал его три недели назад.

2

Девлен Майль провел большую часть жизни на свиноферме, где грязи было много, а денег мало. Затем он обзавелся женой, а заодно – пристрастием к игре, выпивке и рукоприкладству. Справедливо будет сказать, что Девлен был преогромнейшим куском дерьма задолго до того, когда братья жены решили бросить его в колодец. Девлен сбежал и остался тем же куском дерьма, когда устроился уборщиком на фабрику фоса. Работа стабильная, но доход лишь немного больше, чем со свиней, от которых наш герой благополучно удрал. Потому, когда ушлый делец с черного рынка предложил красть батареи с фосом, Девлен с радостью ухватился за возможность подзаработать. Когда мои орлы поймали его с поличным, он вздумал сопротивляться, и я застрелил его.
Когда он умер в первый раз, его никто не оплакивал. Я сомневаюсь, что его оплачут во второй. Я очень хорошо помнил, как пристрелил его и как мои орлы швырнули тело на телегу. А этот ублюдок только что пытался пристрелить меня.
Речная вода смердела, я словно обрастал льдом. Я приплелся, сочась жижей, к своей конторе и с полчаса выблевывал свои кишки на ее задворках. Контору я отгрохал очень даже ничего. Мне пришлось поработать во время Осады, я видел то, как Валенград чуть не накрылся тазом, и тогда князья, наконец, поняли, что давать деньги на Цитадель и «Черные крылья» – крайне полезное и нужное занятие. В результате на доставшиеся мне деньги я смог позволить себе логово «Крыльев», за которым не стыдно было и поблевать.
– Босс, у вас вид просто жуткий, – зевнув, заметила сидящая за конторским столом Меара. – Вы нашли своего типа?
Меара – чуть ли не самая здоровенная бабища из всех, которых я встречал. Моя лучшая орлица. И за столом ей тесно.
– Нашел. Кто-нибудь еще на работе?
– Сэр, еще нет шести. Кстати, как думаете, толчок был сильный? Мне кажется, за последнее время он самый-самый. У нас часы в коридоре упали и разбились.
Если ей и хотелось спросить, почему я промок до нитки в сухую ночь и отчего так воняет, то виду она не подала.
Я нашел самый крепкий кофе в доме, укрепил его бренди и попытался смыть вкус канала. Но дрянь не уходила, будто застряла где-то в пазухах и смердела гноем, кислой химией и дерьмом. Я вылакал кофе и вскоре снова оказался на задворках, чтобы выметать его.
На улицах все еще было темно. В этой части города нет сети фоса, и никто не платит за то, чтобы зажигать старые лампы. Я люблю, когда темно. Я и место это для логова выбрал из-за отсутствия сети фоса.
За те несколько минут, что я провел снаружи, выблевывая вязкую маслянистую грязь, кто-то уже успел приклеить на дверь листок желтой бумаги. А-а, душеспасительная чушь. Дескать, видения Светлой Леди возвещают приход новой эры свободы и справедливости. Народ видел яркий призрак – или воображал себе, что видел, – и связал их с обычными мечтами. Святоши никогда не унимаются, а теперь они шныряют повсюду. Я обвел взглядом улицу. Паршивец уже смылся, оставив желтые листки на всех дверях. Я содрал листовку со своей, скомкал и отшвырнул. Эта чушь ко мне в контору не попадет, даже если в нужнике тряпки закончатся.
Вонь сама по себе пропадать не желала, поэтому я развел в кухне огонь и налил воды в жестяную лохань. В ней мы моем посуду, для меня она смехотворно мала – но лучше, чем ничего. Я намылил голову, попытался промыть глаза. Вода быстро почернела и приобрела маслянистый блеск. Глубинные короли накачивали драджей магией, и мне повезло в нее окунуться. Трудно сказать, от чего меня тошнило: от магии или от того, как я на нее реагировал. Но последнее принять легче. Амайра оставила для меня свежую форму в кабинете, думая, что я опять засну на работе. У меня был большой дом, но заходил я туда редко. В кабинете уютнее. Амайра догадалась, что я еще до рассвета заявлюсь в логово. Умная девчонка. У нее большое будущее.
«Черные крылья» четыре года назад, после нападения Шавады на Валенград, тоже остались с будущим в большой дружбе. Теперь у меня хватало денег круглосуточно держать на постах часовых, так что я сразу отправил команду разбираться с трупами на Шестом канале. Мои орлы прикатят тела – или то, что осталось от них – на обследование. Конечно, мертвые не слишком разговорчивы, но на трупах могут быть метки Глубинных королей.
Эх, дерьмово вышло. Надо было взять с собой команду. Я позволил сантиментам перевесить здравый смысл и чуть не сдох в результате. Ост был частью моего прошлого, а его я привык держать в кулаке, прятать стыд подальше. Будто оно меня нынешнего и не касалось. Нельзя позволять такое снова. Я уже не мальчишка, на мне ответственность, люди надеются на меня, ждут работы и получки. Головой думать надо.
Чистый и приодетый, я засел за стол и тут же смел на пол вчерашние бумажки. Старые слухи, полусырые доклады. Уже которую неделю не поступало ничего серьезного. Может, потому мешкоголовые и застигли меня врасплох.
Я смертельно устал и вымотался, то и дело сплевывал в корзину, но несколько часов спустя кофе остыл, а я снова ощутил себя человеком. Роскошный кабинет с панелями темного дерева, кожаными креслами и старыми добрыми масляными лампами поднимает дух. А может, дело в бренди. Мы окружаем себя роскошью так, словно богатство и излишества могут заслонить от нас все беды. Хотя наверное, и в самом деле могут, пусть и ненадолго.
– Похоже, бурная у тебя выдалась ночь, – заметил я, когда приковылял Тнота.
Слабовата дисциплина у лучшего навигатора по Мороку. Рубашка торчит из штанов, воняет, как из винокурни. Тнота с крайне горестным и страдальческим видом шлепнулся в свое кресло, на толстенные подушки. Опять переживает из-за своих же безобразий?
– Надо думать, у тебя все сложилось удачнее, – буркнул он.
Ну да, исчерпывающее объяснение. Я всю ночь убивал, он – пил. Как обычно. Хотя я в последнее время чаще отдаю приказы, чем сам машу мечом. А Тнота плавно и умело перешел из навигатора в статус моей правой руки. Ирония судьбы – своей-то у него не было.
– Глаза у тебя стеклянные. Опять не спал, – пожурил он. – В кровать тебе надо.
– Сегодня посплю, – пообещал я.
– Ты это говоришь каждый день, и через раз врешь. Большой Пес сказал, что…
Но тут его одолела зевота, на время спасшая меня от очередного алмаза собачьей мудрости.
Меня пробила дрожь, хотя в камине вовсю плясал огонь. Если я простыну и умру от купания в вонючем канале, то уж точно заеду смерти между ног.
Валия пришла в контору промокшая и замерзшая. Она скалилась на небо так, будто оно оскорбило ее лично. На месте неба я бы уже удирал в горы. Она влетела в кабинет, как летела и по жизни: стихией, не переносящей халтуры и неумения, исправляя по пути все, что испакостили недочеловеки вроде нас. Когда она вешала тяжелый плащ на стойку перед камином, то даже капать на пол умудрялась стильно. Копна каштановых волос заслоняла половину лица, и временами это было полезно – уж больно отвлекало это лицо. В тридцать Валия притягивала взгляды чаще, чем большинство в двадцать – ну, это, конечно, по-моему. Когда она появилась у нас три года назад, то сказала, что управится с нашим логовом лучше, чем кто-или другой. С тех пор она это не раз доказала. Теперь она управлялась не только с конторой, как предполагала ее работа, но и с моей агентурной сетью – что ее работа не предполагала и в помине. Но останавливать ее не стоило. Это уж точно.
Валия вытряхнула воду из нечесаной гривы, поморщилась и заключила:
– Воняет здесь просто мерзко.
Я рассказал о том, что случилось, и попросил выяснить, куда после первой смерти закинули тело Девлена Майля. Если я узнаю, как он смог выбраться из могилы, может, станет легче понять, с какой стати он снова подвернулся мне под руку.
– Что за недоумок! – буркнула Валия. – Как вообще можно умудриться сдохнуть дважды от рук одного и того же человека? Рихальт, оставь его мне.
Она записала детали, уставилась на облака за окном, а когда решила, что запугала их достаточно, пошла наружу, под редеющий дождь.
– А, так ты у нас уже «Рихальт», – поглумился Тнота.
– Ты тоже не зовешь меня «капитаном».
Факт, не зовет. Но тут совсем другое дело, и мы оба это понимаем.
– Как думаешь, для выпивки еще рано? – осведомился Тнота.
– Да, рано, – сурово ответил я.
Половина девятого, однако. Я старался бороться с худшими привычками. От выпивки меня клонит в сон, а теперь не время спать.
– Вот, гляди-ка – что скажешь? – спросил я, вытащив остатки светострела, которым меня чуть не угробил мешкоголовый, и водрузив их на стол.
Светострел напоминал мушкет: приклад, ствол, спусковой крючок, – но был устроен намного сложнее. Фос тек из канистры в зарядную камеру, взрывался от светового разряда, и оружие стреляло. Канистру оторвало почти целиком, приклад изуродовало разрывом, но длинный серебристый ствол, в целом, уцелел. На стали красовалась марка изготовителя: выбитая буква «Ф».
– Эти штуки следовало оставить в музее, – заметил Тнота. – Слишком дорогие и опасные. Порох не в пример лучше. А фос недешевый. И нестабильный.
Он осмотрел остатки, изучил спуск, нагар на стволе.
– …Хм, а я не узнаю мастера. Наверное, новый изготовитель, – наконец заключил он.
– Но это бессмысленно. Как ни крути, мушкет лучше буквально во всем. И куда меньше шанс, что тебя разорвет на части.
– Такие штуки используют только идиоты. Пусть с фосом возятся спиннеры. Ну ты их видел: все в ожогах от света, который сами же и вытащили.
– Не сомневаюсь, что взорвавшийся бедолага с тобой бы согласился, – поддакнул я. – Кстати, Ост сказал, что его наниматели встретились в долине Тивена с «малышом». Отчего именно там?
Тнота поскреб утреннюю щетину, очень бледную на фоне блестящей смуглой кожи.
– Хм, в ту долину пройти ой как непросто. Она маленькая, стрелка компаса вертится, будто на часах. Но великолепное место для укрытия. Хотя тут вопрос: что драджи поделывали так близко, и не затевают ли они новую пакость?
– У них больше нет армии, чтобы лезть на Границу, – напомнил я. – Машина Ноля разнесла ее в пух и прах.
Тноту аргумент не убедил.
– Ну да, – нехотя согласился он. – Но разве оттого легче?

* * *

– Капитан-сэр, прибыл утренний курьер, – безмятежно отрапортовала Амайра. Она шмыгнула ко мне и оставила на столе стопку конвертов из бурой бумаги.
Как и многие дети в Валенграде, она осталась сиротой во время боев за Стену. После Осады я посчитал своим долгом дать работу хоть нескольким из них. Но они один за другим удрали, умерли или оказались прожженными лгунами. А Амайра осталась и работала до сих пор.
– Как думаешь, мне что-нибудь из этого понравится? – указав на стопку, спросил я.
– Приглашение от майора Ненн. Она зовет вас пойти с ней в театр.
– Она прислала что-нибудь для тебя?
– Сегодня – нет, – уныло ответила Амайра.
Ненн полюбила ее и постоянно что-нибудь привозила, когда возвращалась из Морока.
Постоянно растущая коллекция диковин включала длинный палец с четырьмя суставами, ползавший сам по себе, камень, кричащий, если его погладить, и неразрушимого кузнечика, застывшего посреди прыжка. Колдовское дерьмо. Хотя вреда от него нет, если только не придет в голову его глотать.
– Может, и к лучшему, – заметил я и принялся копаться в бумагах.
– Капитан-сэр, можно мне пойти с вами в театр?
– Нет времени на театр. Слишком много работы, отдыхать некогда.
Бессонница и усталость после ночных приключений будто молотом били по голове. Надо выпить еще кофе.
– Но пьеса про Осаду! Я слыхала, у них кукла ну точно как Шавада, а внутри люди на ходулях, и они двигают куклу жердями!
Тнота рассмеялся – будто высыпали горсть камешков. Я оставил бумаги, мрачно посмотрел на него.
– У них крепкие нервы, тащить эту дрянь сюда, – заметил я. – Вряд ли хоть кто из гребаных актеришек слышал, как воет небо, пока не попал сюда.
– Гребаных актеришек! – с удовольствием повторила Амайра.
– Следи за языком! – буркнул я.
– Так точно, капитан-сэр! – выпалила она и, поколебавшись, добавила: – Капитан-сэр, с вами все в порядке? Вы плохо выглядите. Вам принести яиц или вина?
Девочка права. Мне скверно, и это не просто от усталости, а гораздо серьезнее. К усталости я привык. Большую часть ночей я спал по четыре часа, а иногда обходился и без того.
Я заморгал и вспомнил, что со мной говорят.
– Ваш сын опять заснул пьяным на ступеньках прошлой ночью, – сурово поведала Амайра.
Сын. Эх. Он теперь – мой сын. Старик по имени Глек Малдон в детском теле. До того, как Шавада изувечил его и сделал «малышом», Глек был вторым величайшим спиннером своего поколения. Я отстрелил ему половину лица, и потому, в некотором смысле, ответственен за него. Выглядит он как ребенок, а мне обычно не задают лишних вопросов, так что считают его моим отпрыском. Хороший повод держать Глека поблизости.
– Кто-нибудь уложил его спать?
– Нет. Он отказался идти, а потом наблевал на ковер и пропал. Я не знаю, где он теперь.
Я пожал плечами. Глек всегда делает, что ему заблагорассудится. Мои слова ему в одно ухо влетают, а в другое вылетают. Мучаясь угрызениями совести из-за того, что донесла, Амайра с облегчением удрала из кабинета. Да, ее проворству и живости можно только позавидовать. Невинный бесенок. Она говорила, что ей четырнадцать. Хорошо, если ей хотя бы двенадцать исполнилось.
– Босс, а ты дерьмово выглядишь, – заметил Тнота.
Как достало это слышать! Тнота уткнулся в бумаги на столе перед собой. Он всегда делал так, когда хотел сказать гадость.
– Босс, может, тебе поспать?
Поспать надо, но я не хочу – по той же причине, по какой не допускаю фос-ламп в кабинете. Я знаю, что поджидает меня в темноте. Когда я закрою глаза, то обязательно увижу ее. Объятая светом, она всегда тянется ко мне во снах, умоляя о помощи. Я протяну к ней руки, и наши пальцы пройдут друг сквозь друга, как дым.

3

– Сильно болит? – спросила Амайра, глядя на мои предплечья.
Я сидел напротив нее за столом и поедал свиную грудинку, запеченную в хлебе.
– Что болит?
– Ну, татуировки. Сильно?
– Их бьют, втыкая в человека иголки. Много раз. И болит оно именно так, как ты подумала. То есть сильно. У тебя разве нет работы? – сказал я.
– Хм, – изрекла Амайра. Она нахмурилась, но из-за стола не встала.
– И думать забудь, – посоветовал я. – Ты еще слишком молодая. Если обнаружу, что кто-то набил тебе тату, уши ему оторву.
– Но почему?
Какой докучливый ребенок. Хотя по моему опыту, дети только такими и бывают. У Амайры смуглая кожа, иссиня-черные волосы жительницы пустынного оазиса, но глаза голубые. То есть был кто-то в роду и с северной стороны. В Валенграде можно найти людей всевозможных цветов и оттенков, и смешанной крови хоть отбавляй. Обычное дело. Амайра никогда не говорила о родителях. Я уважал ее молчание.
– Потому что когда ты метишь себя, это навсегда. А я видел много людей, жалевших о плохих татуировках.
– Мне эта нравится, – сказала Амайра и указала на ворона, сжимающего в лапах меч.
– Уж поверь, эта – больнее всего.
Я уже прогрыз буханку с грудинкой до половины. Макал в холодный соус и жевал. Отчего-то когда не спишь, все время хочется есть. Иногда я ел шесть раз в день. Но еда не проясняет мозги, не помогает вспоминать. А память трещит, шипит и подводит. Все как в тумане.
– Мне кажется, надо набить одну, чтобы люди знали, где я работаю, – сообщила Амайра со всей уверенностью соплячки, ни разу не чувствовавшей на коже иглу.
– Нет.
– Но я…
– Нет!
Она потупилась.
– Так точно, капитан-сэр.
– У тебя работа. Иди и делай ее, – посоветовал я.
Они испустила драматический вздох и потопала прочь из комнаты, всем своим видом усиленно показывая, как ей тяжко и неприятно зарабатывать на хлеб.
Я прикончил мясо, потянулся, влил в себя остатки кофе и дал работу присным.

* * *

Потом я постучал в дверь кабинета Валии и зашел. Уют ее маленького мирка был без малого упреком моему хаосу. Я против воли заправил рубашку в штаны, чтобы соответствовать порядку вокруг. Безукоризненно выглаженное платье, волосы уложены столь же аккуратно, как и все в комнате. Валия составляла список на оплату – но отложила гроссбух, когда я зашел.
– Леван Ост умер. Я не знаю, где он жил и где искать его дочь. Ты сможешь выследить ее?
– Если она в городе, найти ее можно, – заверила Валия, отхлебывая из крошечной фарфоровой чашечки.
Она обожала жуткий, цвета грязи чай, который привозили с дальнего востока.
– Возьмешься? – спросил я. – Но все надо сделать тихо.
– Конечно. А ты думал о том, что лучше поискать нанявших его людей?
Валия умела задавать вопросы, звучавшие как приказы. Она посмотрела на меня поверх чашки. Ну да, теперь нас уже и чаем упрекают. Мы много пьем. Не можем без того. И работаем под хмельком. Нехорошо, но ведь Валии не приходится таскаться в Морок или резать людей.
– Ост говорил, их было тридцать, включая двоих спиннеров. Но никаких имен. Работать особо не с чем.
– Ты смотришь совсем не там, – укорила Валия. – Солдат найти нетрудно, но вот навигаторов – раз-два, и обчелся. Как они вышли на Оста? Большинство навигаторов работает на Цитадель. Может, Ост был не первым, к кому они подошли.
Она права. А я мог бы додуматься и сам. И может, без труда додумался бы, если бы рассеялась муть в голове. В общем, в распитии чая цвета грязи тоже есть толк.
У всех свои пороки. Но я предпочитал хорошо знакомые мне.
– Напомни зайти к тебе в следующий раз, когда надо будет включить голову, – буркнул я. – Спасибо. Я уезжаю из города до завтра.
Я встал и направился к двери.
– Рихальт?
– Что?
– Ванну еще раз прими. От тебя все еще несет каналом.
Валия говорила, не отрывая взгляда от гроссбуха, но, клянусь, она попросту прятала за ним улыбку. Ее я видел нечасто. А жаль.
Ее совету я не последовал, но сменил униформу на старое грубое тряпье, какое носил полжизни, и, выехав из южных ворот, двинулся по обводной дороге. Я миновал станции Два-Пять и Два-Четыре. Они выглядели ухоженными и укомплектованными. Вблизи Валенграда командиры всегда боятся проверок. Дорожат местом – всякому охота служить как можно ближе к Валенграду. Я обогнал пару караванов, со скрипом тянущихся к Границе, но, кроме них, на дороге почти никого не встретил. Сам путь следовало отремонтировать, но зимой все дороги в плачевном состоянии.
Моя цель лежала в полудне езды. Станция стояла прямо на границе Морока, а в паре миль от нее выросло что-то вроде городка, где обитали проходимцы и мародеры из тех, кому хватало храбрости и сил на вылазки в Морок. Однажды в городке появилась и таверна, потому что для вылазок в Морок нужны лакрица и выпивка. Конечно, вряд ли стоило открывать в логове бандитов пивную, но здешнее пиво незаслуженно пользовалось репутацией лучшего в Приграничье. Ходили слухи, что туда заглядывал временами сам маршал Венцер. Я попытался представить, как этот маленький старый закутанный до ушей человечек едет по одинокой пыльной улице. Да, такая шутка понравилась бы Железному Козлу. Я тоже улыбнулся.
Почти все, кто попадался мне по дороге, ехали в Валенград. По большей части, провинциальные типы: фермеры, батраки, ремесленники – обычные люди с повозками, заваленными поклажей, и ошалевшими от удивления детьми. Несмотря на близость Морока, они выглядели радостными и гордо поднимали головы в желтых капюшонах. Паломники Светлого ордена. Я им дружески кивал, но поговорить не останавливался.
Тик-таун выглядел паршиво и замызганно. Вокруг таверны образовалось скопище лавок и притонов – обычное дело для разбойных городишек, живущих в окружении алкоголя и выкапываемой в Мороке дряни. Азартные игры, шлюхи, драки и скупщики. В городе не было сети фоса, строения сплошь деревянные, за исключением одетой в камень таверны, будто подчеркивающей свое главенство в городишке Морока. Я не любил Тик-таун. Он притягивал всякий никчемный сброд, считавший, что из Морока можно вынести много денег. Леван Ост был не единственным, кто думал, что можно разбогатеть, раскапывая дерьмо Морока и продавая его коллекционерам на запад. Но копатели обычно не заходили далеко. Несколько часов в песках – и можно не найти дороги назад. Группки этих лоботрясов околачивались у входа в таверну. Хотя была зима, со стороны Морока прокатилась волна жары. Погодка стояла как посреди лета, и любители пива выбрались из таверны наружу. Мародеры угадывались сразу: трясущиеся руки, отчаяние на лицах. В Морок идут только отчаянные, тупые или жадные. Похоже, эти соединяли в себе все три ключевых свойства.
– Приятель, ищешь товар? Покупаешь? У меня есть штуки, которых ты в жизни не видел, – окликнули меня, когда я привязывал Сокола к столбу.
Да, мой кожаный костюм истрепался, а мягкую широкополую шляпу я носил уже лет пятнадцать, но коня-то не спрячешь. Достаточно лишь глянуть на Сокола, чтобы понять, что у его хозяина водятся денежки. А у предлагавшего нервно дергалась щека. Такое не проходит. Бедняга увидел что-то в Мороке. Ну, бывает.
– Не сегодня, – процедил я.
– У меня по-настоящему особенная штука, – выпалил он и сунул руку в карман – несомненно, чтобы вытащить диковину.
Я схватил его за запястье.
– Я же сказал, не сегодня.
Я пропихнулся сквозь вращающиеся двери в таверну. Ничего особенного, обычная пивная. Влажно, висит густой запах пролитого пива, на полу рассыпан истоптанный камыш. Народ уставился на меня из сумрака, барменша окинула меня взглядом и снова взялась протирать бокалы. Наверное, посчитала меня очередным искателем сокровищ. Большинство любителей полудневной выпивки из тех, что близость к ней предпочли прохладе снаружи, не обращало на меня внимания. У них хватало и своих проблем.
Я подошел к стойке. Бочонки с элем и бутылки с чем-то похожим на виски так и манили меня, но я решил не слушать их самоубийственный зов и обратился к барменше. Ее рыжие кудряшки были собраны в пучок на голове, на голой шее красовалась золотая цепочка. Ну хоть кто-то здесь делает неплохие деньги.
– Я тебя знаю, – сказала она. – Эти твои тряпки меня не обманут. Ты тут потише. Кое-кто не хочет попадаться тебе на глаза.
А, дезертиры. Кто бы подумал, что сбежавшие от Морока околачиваются так близко от него. Впрочем, людей всегда тянет к знакомым местам.
– Ну, если заметишь их – подскажи, – предложил я.
– Нам тут погрома не надо. Хочешь – лови сам. И снаружи, а не внутри.
– Я не погромы устраивать приехал. Я ищу навигатора. Есть тут такие?
– Нолт, – ответила барменша. – По крайней мере, еще вчера был здесь. Хотя он работы не ищет. Перегорело у него. Сидит и травит байки про свои приключения.
Я поблагодарил и, вопреки своим лучшим намерениям, таки глотнул двойного виски. Оно пошло гораздо лучше, чем я ожидал. Я заплатил больше, чем следовало, и уже хотел идти, но на выходе нарисовались трое типов с неласковыми выражениями на лицах.
– Похоже, вы хотите со мной переговорить, – заметил я.
Хотя «переговорить» было не совсем нужным словом. На типах – доспехи, собранные из разномастного дерьма, скверно подогнанные и в пятнах ржавчины. Первый – коротышка с заплывшим глазом. Вторая – высокая, щербатая и страшная баба. Третий – пропитый и брюхастый, с пышными бакенбардами до подбородка. Мечи пока в ножнах. Несомненно, эта троица видела, как я подъезжаю, и успела приодеться, пока я пил. Все считают, что выпивка меня рано или поздно прикончит. Что да, то да – но эти трое явно поторопились.
– Мы знаем, кто ты, – выдавила баба.
Похоже, их лидер. Только у нее в глазах хоть какое разумение. И пару ее дружков я узнал. В смысле, не в лицо или по имени, а сам тип. Чтобы быть солдатом, нужны дисциплина, крепость духа и толика дерзости. Дезертиру хватает лишь последнего. Типы думали, что я охочусь за ними. Если б я знал их имена, то, наверное, охотился бы. Но я не ожидал драки и явился легковооруженным.
– Я не за вами, – сказал я им. – Лучше всего для нас всех было бы, если бы через пять минут после вас здесь лишь пыль клубилась. Я дам вам время. Если хотите, начну обратный отсчет.
– Ты повесил Бинни и Уилкса, – прошипела баба, а бакенбардист с брюхом заворчал. – Они ж ветераны. Пережили Осаду. А ты повесил их, потому что они хлебнули Морока выше крыши и больше не захотели. Не надо было тебе их вешать.
Бинни. Уилкс. Пара беглецов – по меньшей мере, с год назад. Я их уже почти забыл. Клиенты пивной почуяли, что надвигается гроза, и тихо перебрались поближе к стенам.
– Жалуйтесь в суд, – посоветовал я. – Я тут не по вашему делу. И в мое вам лучше не впутываться. А то придется болтать языком там, где вас выслушают с большой охотой. Лезть в драку со мной не слишком разумно.
Да, неразумно. Но тогда, на барже, я сумел застать троих врасплох. А удача не любит, когда от нее требуют слишком многого. Если эти трое пойдут на меня, лучше всего будет вывалиться в ближайшее окно.
И тут я почуял кислый деревянный запах тлеющего фитиля, а затем щелчок курка.
– А ну, ребята, катитесь лесом, – прицелившись, посоветовала барменша, и добавила: – Давайте: мечи в ножны, заползайте на своих блохастых мулов и валите подальше от моей стойки!
Дезертиры уставились на барменшу – та не снимала палец со спуска.
– Я ищу навигатора, – сказал я, стараясь сменить тему на что-то, не включающее мою смерть.
У барменши всего одна пуля. Даже если попадет, счет все равно не в мою пользу. Дезертиры не просто скалили зубы. Они всерьез испугались перспективы отправиться вслед за Бинни с Уилксом. Ну подстрелит барменша толстяка, что дальше?
Троица переводила взгляды с меня на барменшу с мушкетом и соображала. Прикидывала шансы.
– Я ищу навигатора, – повторил я. – Свободного от службы. Знаете, где искать Нолта?
– Нолти? – выговорила женщина с прищуром. – А что он натворил?
– Ничего такого, о чем бы я знал. Проблем у него не будет – во всяком случае, из-за меня. Скажите мне, где он, и идите восвояси. И не останавливайтесь. Чтоб больше я вас тут не видел.
– Сам его ищи, – посоветовала баба. – Эй, ребята, вперед. Прилив не ждет.
До моря тут далеко. Но троица явно поняла, в какую сторону ветер дует: они попятились и выскочили наружу. Барменша вздохнула с облегчением, опустила мушкет и погасила фитиль. Выпивохи заковыляли к прежним местам. В их покачивающемся мире восстановились покой и порядок. Я вернулся к стойке и заказал еще одну порцию. Осталось лишь подождать.
Ждал я недолго. В маленьких городишках слухи разбегаются быстро. Нолт приковылял с костылем подмышкой – изможденный, в обтрепанной кожаной одежке, какую носят, когда уходят в Морок. Бродяга, нищий попрошайка с отнятой почти по колено левой ногой. Но на плечах – желтый шарф. Нолт уселся рядом со мной за стойку, и стало ясно: пока покупаешь ему местный сладкий эль, он будет трепаться сколько угодно. Нолт чуть ли не упал лицом в кружку и булькал так, будто ему месяц не давали пить.
– Хорошо пошло? – спросил я.
– Ну что сказать? Времена скверные, денег мало, – изрек Нолт и указал на отсутствующую ногу.
– Кто это тебя?
– Джиллинги. Я водил людей по Мороку двенадцать лет, и вот однажды мой приятель заснул на посту. Я проснулся, потому что захотел по малому – а красный ублюдок уже почти до колена ее доел.
Нолт потряс головой.
– С тех пор трудно найти приличную работу. Хотя я еще могу ездить верхом, Цитадель меня не берет. А могла бы. Все-таки я был чертовски хорошим навигатором.
– Мне рассказывали, – соврал я.
– Я слыхал, тебе нужен навигатор, хоть ты и ездишь обычно с Тнотой. Он уж точно понимает в том, как шастать по Мороку. В общем, чем могу помочь? У тебя есть для меня работа?
Нолт даже подался вперед: с виду так и горит нетерпением, хочет взяться за настоящее дело, показать, что не хуже других, несмотря на калечную ногу. Но я-то видел в его словах и жестах тихую отчаянную мольбу. Бедолага словно беззвучно кричал: «Не заставляй меня возвращаться туда, в проклятую пустыню, к призракам и безымянным страшным тварям, пожалуйста, не надо». Мне стало жаль его. Нелегко это – когда просыпаешься и видишь мелкую красную тварь, высасывающую из твоей ноги костный мозг.
– Нет, – заверил я. – Но я ищу тех, кто мог предлагать тебе работу. Кто-то просил тебя показать путь в долину Тивен?
Я попал в точку. Нолт изобразил огорчение – но радости скрыть не смог. Я снова заказал ему выпить, чтобы послушать его историю.
– Знаешь, я мог бы взяться за такую работу. Ты ж понимаешь, я могу. Трудная навигация, но меня от нее и пот не прошибет.
Он хотел, чтобы я ему поверил, уверился, что он по-прежнему такой, каким был раньше. Поэтому я не стал спрашивать, почему он отказался от работы. Нолт солгал бы.
– Ты правильно сделал, что не пошел, – подбодрил я. – Помнишь, кто тебе это предлагал?
– Ну да, помню. Странный тип. Такие обычно в Морок не ходят. Голос, как у богатея, леннисградский акцент. Не из самых верхов, но близко. Образованный, и нос задирает выше гребаного амбара.
– Он назвался?
Нолт задумался.
– …А, Накомо. Как город. Накомо.
Такое имя нечасто встретишь. Но и не то чтобы очень редко.
– Мне нужно выследить этого человека. Помогут любые сведения.
Конечно, Нолту больше не видать работы в Мороке. Тут уже все, путь закрыт, что вполне понятно. Но из армии Нолта уволили как заслуженного ветерана, и он в глубине души еще оставался солдатом. Его желание помочь Границе не исчезло вместе с ногой.
– Среднего роста, шатен, белый, выглядит молодо, но руки странные, старые… ага, вот еще что было: когда выло небо – а оно выло в особенности свирепо, когда он приехал искать пилота – парень чуть не выпрыгивал из седла. Наверное, новенький здесь. И что такому неотесанному понадобилось в долине Тивен? Ведь даль страшная. А он туда попал?
– Да, попал, – подтвердил я. – Спасибо, Нолт.
– Если отыщется настоящая работа, дай мне знать, – сказал он, но дрожь в лице намекала, что делать этого не нужно.
Я дал ему достаточно денег, чтобы не просыхать до конца недели. Изрядная сумма за имя и горстку деталей. Их я передам Валии – и посмотрю, что выйдет.

* * *

Когда я подъехал к Валенграду, уже давно стемнело. В последнее время на улицах было тесно от людей и телег. Сюда, волоча с собой кучу пожитков, тянулся народ: обычные люди – фермеры, торговцы, иногда мастера, иногда просто простофили со сворой голодных детей. Но пока пустых домов хватало на всех. Очень многие умерли во время Осады – и воины из тех, кто дрался и погиб на стене или под ее обломками, и трусы, которых нашли спрятавшимися, которых поймали, когда войска Шавады вступили в город. Поначалу казалось жутким, даже противоестественным входить в пыльные опустелые дома людей, умерших ради нашего спасения. Но прошло четыре года – и город заполнили новые люди. Они пришли с осмысленной целью, их желтые шарфы объявляли о преданности культу, укоренившемуся во всей городской жизни, среди людей всех профессий и сословий. Что до меня, я б к новой вере отнесся не лучше, чем к любым другим проповедникам грядущих бед, и втоптал бы зарождающуюся религию в грязь. Но их стало слишком много. Теперь лучше вообще не касаться их. Они звали себя «Светлым орденом», и я их ненавидел.
Я уселся в «Свистке» с кружкой темного эля, такого горького, что он проедал рот чуть не насквозь. Скверный эль, но дешевый. Я мог бы купить и получше. Черт возьми, да я бы мог купить все это вшивое заведение за половину годовой получки, но старые привычки живучи. В другом конце комнаты мужчины и женщины в обносках передавали друг другу миску с «белым листом». Отдыхающие наемники расположились полукругом возле камина и пытались перещеголять друг друга крайне маловероятными историями крайне маловероятных подвигов. После Осады мы с Тнотой практически поселились в этой дыре и управляли ею, пока работа и долг не заставили перебраться в место поудобней. Кое-кто из ребят, подававших нам тогда пиво, еще работал здесь. Когда я отдавал место Саву, я вытянул из него обещание присматривать за детишками и не позволять им скурвиться до тех пор, пока не вырастут.
К появлению Тноты я успел вылакать три кружки.
– Валия поговорила с кладбищенскими ребятами – поведал он. – К ним поступило тело Девлена Майля, но на этом след теряется. Его не помнят, и нигде не записано, в какую бедняцкую яму сбросили тело.
– Да, надежда была слабая, – согласился я. – Что еще?
– Никто из обычных шептунов ничего мне не нашептал. Я попробовал узнать у наемников, поинтересовался слухами о группе в три десятка человек с парой спиннеров, недавно вернувшейся из Морока. И тут ничего.
– Ты пробовал расспрашивать ребят у восточных ворот?
– Валия пробовала. Никаких следов.
Тнота махнул официантке рукой – мол, принеси вино. Та ухмыльнулась. Детишки Осады почему-то любили старого извращенца. До осады он регулярно округлял парнишек из «Свистка», но после ранения поостыл. Умение обворожительно усмехаться он сохранил, но вместе с рукой потерял многое. У него сдали нервы, как и у Нолта. Он бросил шляться и по Мороку, и по парням. Теперь Тнота даже и не глядел в сторону полуголых мальчуганов, лениво поджидающих на балконе.
– Вообще ничего? – спросил я.
– Если б твоего Оста из-за этого не подстрелили, я бы не поверил и слову из его рассказа.
– Похоже, он ввязался в местные беды и хотел, чтобы я занялся его врагами. А те завалили его и пришли посмотреть на качество работы. Очень им хотелось убедиться в том, что он больше не встанет.
– Местные беды – вот они, – заметил Тнота и кивнул в сторону пары мужчин среднего возраста, только что зашедших в пивную.
Те отряхивали воду с длинных плащей с желтыми капюшонами. Люди Светлого ордена.
– Может, не такие уж они засранцы, – с надеждой изрек я.
Хотя тут шансов немного. Большинство людей – засранцы, вне зависимости от того, влезли они в новую религию или нет. Ретивые гости подошли к группке старых ветеранов, попытались всучить памфлеты, были предсказуемо усланы подальше и, само собой, направились к нам. Гости выглядели неотесанными провинциалами. Их выговор подтвердил предположение.
– Сынки, вы зря теряете время, – поведал им я. – Люди сюда приходят за двумя вещами: напиться или потрахаться. Никакие разговоры про видения в свете это не изменят.
Проповедник меня не слушал. Он стал с виноватым видом меня успокаивать.
– Пожалуйста, не бойтесь, я не собираюсь убеждать вас поверить в то, чего вы не видели своими глазами. Ваша вера – это дело лично ваше и ваших духов. Мы всего лишь разносим приглашения для всех честных людей, которые не желают терпеть заоблачные поборы. Люди собираются, чтобы протестовать против нового налога, введенного маршалом. Мы с удовольствием выслушаем ваше мнение.
Он сунул нам мокрый листок. Дождь проник сквозь ткань его сумки, чернила на памфлетах поплыли – ничего не разобрать.
Завидев, что от нас больше толку не будет, проповедники двинулись к следующей компании.
– Чертовски много этой братии в городе в последнее время, – заметил Тнота.
– Великий шпиль, – буркнул я. – Для них он – святое место, а ведь его еще не достроили.
– Ну, пусть эти поклонники света и зануды, зато Валенград больше не город-призрак. Большой пес говорит, что чем больше народу на Границе, тем лучше. Не все ж безмозглые.
А вот я совсем не был уверен в полезности новой секты. Ее доктрина казалась смесью веры в духов и революционной философии, настоянной на видениях так называемой «Светлой леди», являвшейся постоянно и повсюду. Ходили слухи о том, что Высокий свидетель приедет в Валенград, чтобы распространять Ее слово. Может, он сумеет лучше объяснить доктрину секты, чем затопившие улицы крестьяне.
Мы с Тнотой пили и играли в шашки. Игрок из него жуткий, и я обычно позволяю ему раз-другой сделать ход назад, чтобы партия не закончилась, едва начавшись – но моргнул и вдруг обнаружил, что пройдоха умудрился поймать половину моих шашек. Может, голова настолько затуманилась, или я совсем уж замечтался, но потерял ровно половину передовых шашек в ловушке, которую следовало заметить еще за уйму ходов.
– Я снова видел ее, – признался я.
Мой однорукий друг кивнул, словно заранее знал то, что я собираюсь сказать.
– Ее многие видели. Потому они и едут сюда, разве нет? Все желтые капюшоны считают, что видели ее. Они считают, будто мир изменится и установится новый порядок вещей. Рихальт, ты тоже так считаешь?
– Нет, не считаю. И вижу я не то, что они. Для них она женщина из света. Для меня – другое. Она умерла, и я уже примирился с этим. Оставшееся в свете имеет не больше общего с ней, чем след на песке с оставившим его человеком. Но все же – я видел ее…
– Ты видел просто яркую вспышку, – указал Тнота. – Ты ж столько раз дрался, ты знаешь: в горячке драки ничего толком не помнишь. А когда ты в последний раз спал?
Тнота выбил трубку о стол, прикрыл рукой кружку с пивом. Ага, у нашего Тноты серьезный вид – хочет разговаривать, а не просто выпивать вместе.
– Рихальт, я знаю, оно нелегко. Ты нашел Эзабет, потерял ее, и где-то в глубине твоего старого крепкого битого черепа таки сидит скверная мыслишка: мол, это я виноват, – хотя ты сделал поболе любого другого ради того, чтобы мы все не стали драджами. Хочешь совет?
– Не знаю. Он мне понравится?
– Нет. Но я все равно его дам. Тебе нужно поспать. Ты свечку жжешь сразу с двух сторон, да еще и середину подпаливаешь. Еще чуть-чуть – и вообще перестанешь верить своим глазам.
– Я вижу ее во сне, – сказал я.
– Это просто сны. Всем нам снятся кошмары.
– А если Дантри прав? Если она не умерла? Не совсем умерла?
– У этого парня мозг размером с орех, – заметил Тнота. – И при том никакого здравого смысла. Но если он и прав, если осталось больше, чем просто эхо в свете, он все равно ни хрена не смог придумать, что с этим поделать. Ты-то не гений математики, каким был Дантри – но если тебе хочется верить в то, что она эдак запросто вернется, иди надевай желтый капюшон. Желтый тебе к лицу.
– Хоть бы она вернулась, неважно, каким боком, но хоть бы, – сказал я – и не соврал.
Дантри Танза водился с нами пару лет. Я позволил ему жить в моем доме. Потом дела пошли худо. Он спустил все состояние на древнюю книгу, «Кодекс Тарана», и двинулся на ней. Книга на акате, мертвом языке. Таран был Безымянным, жил тысячу лет назад. Теперь уже никто не может прочесть больше горсти слов на акате, да и те остались на рассыпающихся статуях и ломаных памятниках. Дантри нанял лучших лингвистов и историков, чтобы перевести кодекс. Дантри верил, что если сможет, то отыщет способ спасти Эзабет. Напрасная трата времени и денег. Глупые поиски. Я не мог выносить его постоянные разговоры о сестре, о том, что она живет, закованная в свет. Сперва я и сам верил, но время шло, вера колебалась, потом угасла. Та женщина, живая женщина, была плотью и кровью. От нее остался только фос. Всего лишь свет. Мне было больно говорить об этом.
Дантри обезумел. Он без конца вычислял что-то по чертовой книге, а я не представлял, как эти числа и закорючки вернут женщине плоть и кровь. Думаю, в конце концов, он увидел это и сам. Однажды он взял свою несчастную книгу, ушел и не вернулся. К тому времени мы так рассорились, что я два дня не замечал пропажу.
– Надо было помочь ему, – вздохнув, признался я. – Дантри был единственным, кто пытался понять, что за хрень с ней приключилась. Хоть бы он вернулся.
– Хоть бы да, – поддакнул Тнота и гнусно ухмыльнулся. – Он был единственным, на кого я по-настоящему мог положиться.
– Вот уж не сомневаюсь, – проворчал я.

4

Дождило. У меня болела нога. Я в который раз поддался на самую могучую улещивающую силу мира: детское нытье. В который раз отправляюсь туда, куда не хочу идти, притом вычурно вырядившись. Я посмотрел на себя в зеркало. Гребаный клоун.
Я не мог поверить в то, что согласился участвовать в этом чертовом фарсе.
– Портной сказал, что такое носят все дворцовые франты, – заметила Амайра.
– Ну и что? Мне из-за этого ходить черт-те в чем?
– А кружева особенно к месту. Они слегка прикрывают твой подбородок, – заметила Амайра.
– Что не так с моим подбородком?
Она тяжело посмотрела на меня. Мол, если уж ты не понимаешь, так тебе и говорить не стоит. У детей нет такта. Потому они мне и нравятся. Портной хорошо подогнал платье, но я уже долгое время не надевал вычурного барахла, и, честно говоря, был бы рад не надевать еще с дюжину лет. Или вообще до тех пор, пока не помру. Кружева, финтифлюшки, золотое шитье, туфли из кожи настолько мягкой, что она чудом не разваливается от соприкосновения с воздухом. Конечно, я носил подобное дерьмо до падения Адрогорска и опалы, но тогда я был другим человеком. У меня создалось отчетливое впечатление, что не я ношу вычурную одежку, а она меня – и ненавидит меня не меньше, чем я ее.
– Мать его! Я переодеваюсь.
Амайра разочарованно хмыкнула.
– А ты давай засовывайся в кринолин, который прислала тебе тетя майор. Пусть Валия поможет тебе со шнурками, а может, и волосы завьет.
Напевая, Амайра умчалась. Конечно, мы тут в «Черных крыльях» занимаемся серьезными делами. Но с Амайрой живее и теплее. Рядом с детьми забываешь, что неподалеку Морок, Машина и пушки.
Печально думать о том, что она вырастет и станет столь же несносным взрослым, как и все остальные.
Я сбросил чертовы тряпки и переоделся в новую униформу: черные прорезные брюки с вишневой подкладкой, узкий колет с военными пуговицами. Приличная удобная одежда для неприличной неудобной работы. Поверх я надел длинный черный фрак. Вот так намного лучше. Плюсом к тому я прицепил на пояс меч. Знать носила оружие в театр не дела ради – хотя случалось и такое, – но чтобы показать вкус и богатство. Предназначение их шпажонок было не в куске стали, присоединенном к рукоятке, а в изукрашенных, вычурных, драгоценных эфесе и гарде. Я позволил кузнецу выковать для меня узорную гарду, но заставил поменять хлипкий дуэльный клинок на лезвие, способное разрубить надвое коровью голову. Не то чтобы я ожидал нападения телят-убийц, но мало ли.
– Ты выглядишь скучно! – обиженно выпалила Амайра, когда мы забрались в присланную Ненн карету.
Амайра была в красивом розово-голубом бальном платье до колен и высоких ботинках. Похоже, этот фасон никогда не выходил из моды, однако казался слишком уж взрослым для мальчишечьей фигуры Амайры – но что я знаю о нынешних детях? В далекой Испии девочек ее возраста уже выдают замуж. Правда если кто попробует такое в Валенграде, мы отрежем мерзавцу муди.
Карета покатила к абсурдному декадентскому театру, в котором развлекалась живущая в Уиллоуз знать. Перед ним рядами стояли кареты, выстроенные по рангу хозяев, с гордо выставленными напоказ гербами. Если прибывал кто-то выше рангом, кучера тут же переставляли кареты, а замученный клерк пытался решить, выше ли ранг виконта, чем ранг армейского полковника. На Границе появилась новая знать, и она куда охотней лезла в драку, чем старая. Аристократов, сбежавших во время Осады, постигла череда несчастных случаев после того, как Машина отшвырнула войска Глубинных королей. Конечно, это могло быть и случайностью, но я глубоко задумался после того, как в лесу нашли тела главы «Красной стаи» и графа Орвино, сжимавших друг друга в любовных объятиях. Скорее всего, какой-то капитан «Черных крыльев» превратил месть в игру. Я не знал, кто именно из паяцев Вороньей лапы развлекается столь кровавой работой. Впрочем, и к лучшему.
Собирающуюся публику развлекали жонглеры и фокусники. Странный выбор для пьесы о величайшей катастрофе с тех пор, как Воронья лапа породил Морок.
Самые сливки сбивались в группки. Первая ночь сезона, цена единственного билета обанкротила бы кучу мелких заведений в Валенграде, но собрались все, кто мог наскрести денег. Публика соблюдала иерархический порядок, возле каждого высокого ранга собралась кучка рангов поменьше, будто цыплята вокруг наседки. Попытка присоединиться к высшей по рангу группе считалась достойной высмеивания глупостью. Я глядел на них, и мне казалось невероятным то, что и я в свое время играл в эти игры, тратил часы на туалет и составлял списки тех, с кем нужно поговорить. Эх, амбиции. Тогда я был одним из множества молодых денди, снующих вокруг. А девушки были, словно тогдашняя Эзабет. Я избегал смотреть на них.
– А можно мне сахарную вату? – спросила Амайра, переминающаяся с ноги на ногу, чуть ли не подпрыгивающая.
Я знал, что ей можно, иначе мне не будет покоя, потому дал ей монеты, и она полетела к продавцу, будто камень из катапульты.
Сливки расступились: сквозь толпу шла маршал Границы Давандейн. Сорок пять лет, воплощенная элегантность, поразительные черты, но красота совершенной статуи – холодная, чужая. Умный портной умудрился скроить ей великолепное пышное платье, удивительным образом наталкивающее на мысль о военной форме. На темных волосах – сеточка с мрачно поблескивающими драгоценными камнями. Она лишь недавно заняла пост. Маршал Вехзель был способным, но слишком старым командиром, и восстановление наших сил подорвало старику здоровье. Он тихо умер во сне. В жилах Давандейн текла кровь сразу двух княжеских родов. На мой взгляд, чересчур густые сливки. Не хватает щепотки грязи. Однако Давандайн говорила прямо и откровенно, а это стоило многого по меркам Границы, всегда кишевшей начальствующими засранцами. А главное, что мне в маршале нравилось, так это безоговорочная вера в мощь Машины. Я – единственный смертный, знающий правду о Машине Ноля. Пара подделанных документов – и Орден инженеров эфира работает, как и прежде. Все, знавшие о несоответствиях в поставке фоса, понимавшие, что Машина работает не на нем, а на силе сердца Бессмертного – мертвы. После того, как Машина испепелила врагов, Безымянные запечатали ее ядро, заменили хранилища фоса, и все вернулось к прежнему виду. Обман сохранялся, глупцы по-прежнему оставались глупцами.
Давандейн заметила меня и подозвала, чтобы представить. Ох, как мне не хотелось вести светские беседы со свежими сливками. Рядом с маршалом стоял стройный мужчина лет сорока, темноволосый, крепкий, с короткой бородой. В бороде пробивалась седина, и это шло мужчине. Платье Давандейн так и лучилось изысканной роскошью, а мужчина был одет в простой колет из белой шерсти безо всяких украшений, а на поясе – ни меча, ни даже кинжала. Что-то в мужчине показалось мне знакомым. Где-то я встречался с ним. Давно. Далеко. Чувствуя мою растерянность, он улыбнулся мне – но странно, криво.
– Капитан Галхэрроу, позвольте представить вас губернатору Валони, лорду Тиерро – любезно сообщила меня Давандейн. – Это он стоит за Великим шпилем.
Двадцать лет назад. Мальчишеская буйность сменилась зрелой элегантностью. Но как только прозвучало имя, я вспомнил. Тьерро усмехнулся.
– Рихальт, мне кажется, ты и вообразить не мог, что увидишь меня здесь, – сказал он и протянул руку в перчатке.
Я живо потряс ее и в редком порыве сентиментальности ухватил его за плечо и позволил себе улыбнуться во весь рот. Похоже, Тьерро вылил на себя душераздирающее количество одеколона. Мускусная вонь прямо лезла в ноздри.
– Полжизни пролетело, черт возьми, – прогудел я. – Ты как вообще?
– Так вы уже знакомы? – пытаясь не показать раздражение, осведомилась Давандейн.
Ну да, я же увел у нее сюрприз.
– Мы вместе учились в университете, – пояснил я. – И одно время служили вместе на Границе.
Я не стал вдаваться в подробности, и Тьерро тоже. Его карьера в армии кончилась не очень хорошо, а вскоре после его падения случилось и мое.
– Да, но какими же тогда мы были молодыми! Свежими, как весна, и вдвое зеленее ее. Как я рад видеть тебя!
– Я тоже, – искренне сказал я.
Все мы ищем нити, уходящие в наше прошлое, хватаемся за них и думаем, что они помогут нам выбраться из лабиринта, в который нас загнала жизнь. Давнее кажется проще и чище, потому что время обтерло с него житейские дрязги и недоразумения.
– Губернатор Тьерро недавно прибыл, чтобы руководить завершающей стадией строительства Великого шпиля, – пытаясь вернуть роль первой скрипки в разговоре, вставила Давандейн. – У лорда Тьерро – определяющий пакет акций в Торговой компании Западного Пограничья. Капитан, вы знали об этом?
Я не знал, и новость застала меня врасплох. Компания Западного Пограничья – огромная махина, господствующая на торговых путях в колонии. За последние десять лет она накопила богатства, достойные князей. Как и мой род, род Тьерро окреп на деньгах. Но мой шел от второго сына из знатного рода, и мы не видели особенной роскоши. А Компания Западного Пограничья водила флоты, покупала и продавала целые города. Если Шпиль – проект Компании, то значит и проект Тьерро.
Вот и понятно, отчего маршал так вьется вокруг него. Несуразная пара. Она слепит глаза будто молния, а он в самой заурядной одежонке. Клоуны вокруг нас таскали веера с нарисованными миниатюрными шедеврами, гарды и эфесы мечей сверкали золотыми и серебряными завитушками, блестели драгоценными камнями, которые добывали в шахтах Компании. Для человека в положении Тьерро так странно являться без оружия и свиты. Еще странней, чем в простецкой одежде. Похищения ради выкупа – у нас обычнейшее дело. А с управителя Компании можно взять немало.
– Я не ожидал, что ты вернешься на Границу, – сказал я.
Наверняка память о Границе оставалась больной мозолью Тьерро, но лучше сразу указать на скелет в шкафу. Тьерро был в Адрогорске вместе со мной, командовал отрядом снайперов. «Малыш» наслал на их позиции ядовитое облако. Тьерро повезло, и он выжил – один из немногих. Но ему обожгло легкие, и после того, как его увезли с Границы, его уволили из армии. Наверное, его сильней ранила не отрава, а вид умирающих, задыхающихся солдат. Тьерро всегда был чересчур чувствительным. Зря он пошел в армию, поддавшись нашим глупым мечтам о славе и почете.
– Я и сам не представлял, что снова доведется увидеть чертово дырявое небо. Но судьба и вера несут нас в странных направлениях. Честно говоря, я не очень скучаю по Валони. Я отправился туда ради целебного морского воздуха, а нашел суровее место с темными лесами и кусачими насекомыми. Хотя там спокойнее.
Он посмотрел на небо. Но сегодня оно молчало.
– Ну, надо бы нам тряхнуть стариной за бокалом «сорок девятого», – предложил я.
«Сорок девятое» когда-то было нашим любимым пойлом – жуткое дешевое вино, которое хлестали все в классе. Ну, если что и осталось из того урожая, теперь, через двадцать лет, оно стоит целого капитала.
– Может, лучше за чашкой чая? – чуть скривившись, выговорил Тьерро.
Наверное, морской воздух не слишком-то и помог его обожженной груди.
– А если серьезно, то у меня есть к тебе срочное дело. Маршал говорит, именно ты здесь занимаешься ловлей людей. Мне сказали, у тебя здесь контора. Я пошлю людей, чтобы назначили встречу.
Я согласился. Давандейн не терпелось показать Тьерро знати, так что мы пожали руки и я направился в театр, надеясь удрать от мощной одеколонной вони – но, казалось, духами тут провоняло все, будто скисшим вином в трактире. Однако меня очень взбудоражила и обрадовала встреча с Тьерро. Мы никогда не сближались настолько, чтобы зваться друзьями, но хорошо знать, что хоть кто-то из твоего класса сделал себе жизнь и карьеру, достойную упоминания. А я слишком уж часто бывал на похоронах тех, кто стоял рядом со мной на церемонии вручения дипломов.
Ненн добыла места в завидной ложе, хотя и не рядом с княжеской. Из лож вокруг свисали знамена с гербами и девизами. Эх, повсюду бесконечные статусные игры. Не театр, а нужник для аристократии.
– А, да ты постарался, – изрекла Ненн, когда я ступил в ее ложу.
– Ты и сама выглядишь уж очень по-особенному, – парировал я.
Ненн даже не попыталась приодеться. Длинный кавалерийский камзол из толстой кожи, запятнанный, вытертый на локтях и у манжет, заношенные в Мороке сапоги. И никаких придворных рапир. Ненн пришла с мечом, который заказал для нее я, с крутым железом, чтобы колоть черепа, будто орехи. Она встала и обняла меня, а я разглядел ее новый нос: гладкое черное дерево, глянцевое до блеска. Но самое удивительное – запах. От Ненн обычно несло лошадьми и элем, но сегодня она благоухала не хуже любой статс-дамы.
– Поверить не могу, что ты вытащила меня глядеть на эту дрянь, – пожаловался я. – Мы будем пялиться на истории своих жизней в исполнении недоносков, ни разу в жизни не копавших канавы.
– Если мне страдать, так и тебе со мной, – ухмыльнувшись, ответила Ненн. – Познакомься-ка. Он клевый.
Ненн указала пальцем на единственного посетителя ложи, не похожего на слугу или телохранителя. Явно солдат, постарше Ненн, но помладше меня. Смазливый. Я б таким сам мог заинтересоваться в студенческие дни, когда был склонен к экспериментам. Аккуратный, ухоженный, но очень даже мужественный.
– Капитан Бетч Давиан, – представился он и протянул руку.
Я ее пожал и ощутил себя, будто папаша на первом балу своей дочки. Глупо, но как-то так.
– От города или наемник? – спросил я.
– От Вайтланда, хоть я никогда там не был. Я родился на Границе.
– Был тут во время Осады?
– Нет, я был на Четвертой станции, – ответил он.
– Наверное, жалеешь, что не был здесь во время Осады?
Бетч удивленно посмотрел на меня – и оттого сразу мне понравился.
– Я б такого никому в мире не пожелал. Я знаю, что вы были здесь, что воевали. Ненн рассказала мне, как выросла в чинах.
То есть они зовут друг друга по имени? Отлично. Значит, трахаются, а Ненн следует трахать получше и почаще.
– Самая быстрая карьера в истории, от рядового сразу до генерала, – заметил я. – А она рассказала тебе, как быстро умудрилась скатиться вниз?
Бетч многозначительно улыбнулся. Ага, рассказала, и он вовсе не осуждает. Ненн понижали на звание всякий раз, когда она лупила высокородных петушков. За четыре года Ненн скатилась от генерала до майора, но она больше предпочитала передовую, а ее людям было наплевать на ее звание. Они еще больше любили ее за разбитые носы полковников и штабных щеголей. Идиоты высмеивали ее за простую кровь, и тогда она проливала малость их крови, чтобы показать сходство. Ни у кого не хватило духу вызвать ее на дуэль – и к лучшему, потому что нам нужны образованные генералы и офицеры, пусть и засранцы.
Ненн возилась с Амайрой, будто с домашним котенком.
– Неужто ты опять притащила ей кусок дряни из Морока? – печально спросил я.
Девочка показала мне подарок: нечто похожее на комок волос. Тот прямо на глазах свился в маленькую фигурку, напоминающую идущего за плугом фермера. Затем комок развился – и снова сделался фермером. Кусок бессмысленной страшной магии из Морока.
– Только не вздумай подносить ко рту, – предупредил я и занялся поисками местного вина, чтобы скрасить ожидаемо нудный вечер.
К моему удивлению, пьеса оказалась не такой уж ужасной. Наверное, автор побывал в Валенграде, когда город отстраивался после Осады. Главный герой – маршал Венцер, мучимый дилеммой: включать или не включать Машину, ждать ли до последнего момента, чтобы защитить еще и станцию Три-Шесть. Так мы и рассказали народу. Маршал Венцер повесился, когда Машина отказалась работать, но этого не знал никто, кроме меня. Должно быть, в конце пьесы мы увидим, как он держится до последнего на стене и погибает, овеянный славой.
– Кстати, ты заметил – нас в пьесе нет, – указала Ненн.
Когда пара молодых любовников на сцене начала целоваться, Ненн наклонилась и заорала:
– Давай, ребята, шевели языками!
Актеры с юмором относились к постоянным выкрикам Ненн, а кое-кто из сливок пожиже даже и взялся подражать, к смущению и раздражению собутыльников и аристократов постарше, успевших остепениться. Вопреки насмешкам, я заметил слезу на щеке Ненн, когда любовника убили драджи. Ненн поспешно скрыла слезу ремешком от носа.
– Ты не против, если я поболтаю по делу? – спросил я.
Ненн глянула на своего красавчика. Тот стоически выносил поток вопросов Амайры, вовсе не интересовавшейся пьесой, держался молодцом и дал нам шанс спокойно поговорить.
– Ну давай.
– Помнишь, когда «малыш» оживил мертвецов и послал на стены?
– Трудно забыть.
– Так вот, у меня в морге мертвец, которого я уже пристрелил три недели назад. Два дня назад этот мертвец еще говорил и ходил. Как думаешь, кто-нибудь может такое без метки Глубинного короля? Способен ли маг поднимать трупы?
– Будто куклу? – спросила Ненн.
– Будто полноценно воскресшего, – ответил я.
Она задумалась.
– …Хм, колдуны творят всякое. Спиннеры просто самые распространенные колдуны, но и они учиняют со светом всякое диво. У меня есть в батальоне спиннер, умеющий лепить зеркала из песка.
Ненн поколупала щепкой в почернелых зубах.
– Но чтобы воскрешать мертвых? Одно дело – заставить тело двигаться. Совсем другое – вернуть жизнь. Сомневаюсь, что на такое способен даже Глубинный король.
Я посмотрел на ворона, красующегося на моем предплечье. Он – моя плата за то, что я захотел вернуть человека к жизни. Почти воскресить. Но «почти» не считается. Мертвые не воскресают.
– Ну да, – неохотно согласился я. – Я пришел к такому же выводу, но услышать подтверждение никогда не вредно. Дело становится еще мутней. Девлен Майль отправился кормить червей, и с ними должен был остаться. Единственное, что я знал наверняка об убийцах Левана Оста, было еще менее осмысленным, чем дурацкие танцы на сцене. Я протянул руку к бокалу, попытался согнуть пальцы и поморщился от боли. Пальцы не слушались. Я потрогал правую руку левой. Пальцы стали холодными, как ледышки, побелели, сделались будто кость, холод пополз выше.
– Вот дерьмо!
– Что не так? – спросила Ненн.
– Не знаю.
Я скривился. Холод дополз до локтя. Выше рука осталась обычной, теплой. Ниже кожа приобрела мерзкий синюшный оттенок. В затылке родилась саднящая боль. В руке зашевелилось что-то чужое, чего раньше не было. У самой кости.
– Вот дерьмо! – повторил я. – Вам придется извинить меня.
С этими словами я выскочил из ложи и побежал искать туалет. При нем дежурил слуга в приличном красном дублете, сунувший мне политое духами полотенце. Я взял его, забился в кабину и закрылся, присел на скамью – а в руке зашевелилось страшное, острое. Я обнажил кожу и как можно выше закатал рукав. Черт возьми, отличная была рубашка.
Ну, по крайней мере, холод смягчит жуткую боль.
До некоторой степени я оказался прав. Болело сильно, но по-другому. Обычно рука горит огнем, кожа размягчается, и птице легче продраться наружу. Теперь кожа оставалась холодной, твердой, птица лезла долго и мучительно. Казалось, она сама вот-вот бросит дурацкую затею. Из раны необычно медленно текла холодная кровь. Она не должна так течь у живого человека, уж поверьте. Кровотечений я навидался.
Тварь проткнула клювом кожу, полезла наружу, а я понял, что с этим посланцем Вороньей лапы что-то не так.
Обычно они выдирались со свирепой радостью, и, довольные, каркали приказ. Этот выглядел маленьким и квелым и не мог просунуть в дырку крылья. Я ухватил птицу, вскрикнул, вытащил наружу. Тварь вылезла из раны с мокрым чавкающим звуком.
– Сэр, с вами все в порядке? – крикнул встревоженный слуга.
– В порядке, – тут же отозвался я, хотя в мозгу искрило от боли, и я едва мог вдохнуть. – Отвяжись и дай мне спокойно облегчиться!
– Хорошо, сэр, – с сомнением выговорил слуга.
Я посмотрел на присланную птицу. Калека. Одна лапа ссохлась, не хватает половины перьев, глаз застлан молочной пленкой. Кривая сухоногая тварь. Она сверкала, будто покрытая инеем, перья намертво смерзлись. Ворон открыл клюв, но вместо послания оттуда вырвались только шипение и треск, будто кинули в огонь пригоршню сосновых игл, и они сейчас стреляют и корчатся.
– ГАЛХЭРРОУ, – выдавил ворон. – …КОРОЛИ ПЫТАЮТСЯ… ОКЕАНСКОГО ДЕМОНА… УПРАВЯТСЯ…
Накатила волна треска, здоровый глаз закрутился в глазнице, будто мозг поехал на карусели.
– ЗАХВАТИЛИ… МОЮ КЛАДОВУЮ…
Снова ничего не слышно из-за помех. Наконец, помехи отхлынули, и раздосадованный голос прорычал:
– ВЕРНИ ЕГО! НЕ ЗАВАЛИ ДЕЛО!
В общем, не самое информативное из стариковских посланий. Я ожидал, что птица сгорит сама по себе, как они всегда раньше делали, но этот лишь хлопнулся набок и странно повернул голову. Я потряс птицу. Ну, ведь мертвая же, нет слов.
– Сэр, я вызову помощь, сэр, – заикнулся перепуганный слуга.
– Я в порядке, – заверил я, но он уже ушел.
Я кинул заиндевелую птицу в толчок, и постарался полотенцем собрать как можно больше крови. Когда птица исчезла, рука начала оживать – и это было скверно. Я ощущал рваные края раны, разорванные мышцы, ссаженные кости. Хоть и выздоровею через час, пока мне нужно вино. Я залил кровью пол и штаны. Когда ей полностью пропиталось и благоуханное полотенце, я и его швырнул в толчок. В голове стучал молот, холод ушел из руки, и она запылала от боли. Хорошо, что слуга не видел, как я вываливаюсь из кабинки. Что он подумает о крови на плиточном полу, трудно представить.
Хоть меня и трясло, я постарался быстрее вернуться в ложу. Ворон многого не сказал, но я понял главное: что-то взяли из склепа, где Воронья лапа хранил свои безделушки. У меня по шкуре побежали мурашки. Как такое в принципе возможно?
Глянув на мое мокрое от пота лицо, Ненн с тревогой спросила:
– Неожиданный гость?
Я заграбастал бутылку вина и в рекордное время вылакал почти всю. Руку кололо так, будто я валился в логово дикобразов. Должно быть, Ненн предупредила любовника насчет меня, и потому он не задавал вопросов, но пялился на абсурдного кукольного монстра на сцене и умело отвлекал Амайру объяснением его работы. Я понял, отчего он нравился Ненн.
Я уже собирался рассказать, в чем дело, как в ложу вломился парень в плаще поверх мокрой от пота униформы солдат Цитадели, раскрасневшийся, хватающий ртом воздух. Видно, бежал со всех ног.
– Капитан Галхэрроу, со мной, срочно!
– Что случилась? – спросил я, хотя уже знал ответ.
– Сир, это склеп Вороньей лапы! Его взломали!

5

Если вы – бессмертный колдун, способный превращать в пыль города и пробивать дыры в небе, вы неизбежно накопите за века жизни кое-какие безделушки: сентиментальные мелочи, сувениры из далеких стран, жуткие орудия варварской мощи – все как обычно. Собранная Вороньей лапой коллекция мрачных реликвий из самых тяжелых моментов нашей истории хранилась в подземелье в нескольких милях от города. И хранили ее не столько солдаты, сколько заклятия самого Безымянного. И никто, кроме подобных ему, не мог бы взломать хранилище.
– Капитан-сэр, я хочу с вами! – хмуро объявила Амайра. – Я ведь тоже «Черное крыло». Я должна!
– Ты не «Черное крыло», а горничная при «Черных крыльях», – сурово одернул я. – Чувствуешь разницу? И будь благодарна за нее. Оставайся с капитаном, и он проводит тебя домой, когда закончится представление.
– Но вы же пропустите финал!
– Не беспокойся, я знаю, чем все кончится.
Капитан Бетч кивнул мне, Ненн что-то прошептала ему на ухо, он рассмеялся, Ненн лукаво улыбнулась ему. Затем мы отправились вслед за солдатом Цитадели.
Снаружи ждала карета. Потный молодой офицер не дал больше никаких объяснений. Очевидно, ему приказали не раскрывать рот лишний раз. Мы помчались из города как умалишенные. От вина, потери крови и проселочной дороги, не слишком подходящей для городской кареты, дурнота накатывала всякий раз, когда выбоины пытались выкинуть меня наружу.
Мы ехали в Нархайм. Я ненавидел это место.
Машина защищала Границу четыре дюжины лет. В это время Воронья лапа появлялся лишь изредка и ненадолго. Но однажды, задолго до моего рождения, три года он почти безвылазно сидел тут. Он жил в усадьбе невдалеке от города, в огромном роскошном особняке, отличавшемся фантастической вульгарностью. Воронья лапа никогда не объявлял о своем намерении бросить жилье – просто перестал там появляться. Никто не знал, почему, и само собой, никто не торопился занять пустующий дворец. Даже самые отчаянные воры не решались заглянуть внутрь, польстившись на канделябры и артистично выточенные кресла.
Мы вкатились на заросший травой гравий аллеи. Там уже стояла вереница карет, а поблизости, похоже, ожидал целый кавалерийский полк. Солдаты нервничали, сидели в седлах с саблями на плечах.
– Как твоя рука? – спросила Ненн.
– Болит. Воронья лапа пытался рассказать мне про кражу, но его посланец не смог нормально передать новость.
– И что бы это значило? – спросила Ненн.
Нам отдавали честь встречные, Ненн салютовала в ответ, я просто кивал.
– Не знаю. Но точно ничего хорошего.
Ненн фыркнула.
– Тебе следовало давным-давно вырезать чертову штуку. Дай мне нож, и я займусь этим прямо сейчас.
– Уж поверь мне, не стоит, – посоветовал я. – Тебе будет скверно.
Ненн удивленно посмотрела на меня, но я не захотел комментировать сказанное. Однажды, когда стало невмоготу, я попытался вырезать ворона. И узнал, что Воронья лапа позаботился о сохранности своего знака. А меры противодействия у Безымянного простейшие: бац, и нет нарушителя. В том случае – меня. Ну, почти.
У входа стояла охрана. Офицер провел меня с Ненн за огромные двойные двери. Там все оставалось нетронутым, покрытым толстыми слоями паутины и пыли – серым саваном для блистательного покойника. Здешняя охрана предпочитала ни до чего не дотрагиваться без крайней нужды, и потому внутри было холодно и затхло. Несло мертвечиной. Покрыт толстым слоем пыли ковер, на нем звериные следы. Пусть люди и боялись залезть в дела Безымянного даже на йоту, крысы и лисы подобных страхов не испытывали.
– От этого места обосраться можно, – призналась Ненн.
– Ты проводишь все время в Мороке, ищешь безделушки для Амейры, а от старого дворца у тебя волосы дыбом?
– Морок – штука простая. Если там на тебя и лезут уродцы, тычешь в них острым, и они дохнут. А Нархайм будто вывалился из времени. Плюсом к этому, всегда может заявиться сам-знаешь-кто и поймать нас лазающими по его дворцу. Говорят, когда он исчез, все его слуги умерли за год. Целых полсотни: служанки, садовники, даже парнишка, присматривавший за собаками – просто ссохлись и скончались.
– Люди болтают много всякого дерьма, – указал я. – Я слышал историю про то, что вы с Железным козлом были любовниками. И то, что ты – его внебрачная дочь. А когда-то ты была искалианской княжной.
– Люди говорят, что и ты странный. И точно, болтают много всякого дерьма, – парировала Ненн.
Мы разговаривали так, потому что нервничали. Дело не только в пыли или темноте. Дом словно умер, а мы ступали по царству мертвых. Я бы не удивился, если бы из пола поднялся разъяренный призрак матери и проклял меня. Может, я увижу, как моя жена швыряет детей с балкона, или Леван Ост придет и спросит, почему я не постарался как следует защитить его?
Молодой офицер свел нас вниз по винтовой лестнице. Внизу нас встретила маршал Давайндейн. Ее синее с золотым шитьем платье выглядело по-дурацки среди сумрака, смерти и пыли. Театральный наряд оскорблял здешний покой.
– А, капитан. Замечательно, – выговорила маршал и изобразила удивленный взгляд при виде Ненн. – Майор, я не посылала за вами. Командор, зачем вы привели ее?
– Пьеса была скучная, – сообщила Ненн.
– Вы когда-нибудь пытались переубедить Ненн? – риторически осведомился я.
Конечно, это не объяснение для маршала Границы. Но ведь Ненн уже здесь, и вряд ли стоит из-за этого спорить. Похоже, Давандейн думала так же.
– Идите за мной, – сказала она и повела нас по подвалу.
Туннель был рассчитан на средний рост, так что Ненн пришлось нагибаться, а мне без малого ползти на четвереньках. А гадкое предчувствие внутри разрослось и затвердело. Я кое-что спрятал здесь после Осады.
Око Шавады.
Тварь, много лет жившую в глазнице княгини Хероно.
– Вот же дерьмовое дерьмо, – прокомментировала Ненн.
Коридор привел в зал со сводчатым потолком и огромной дверью в дальней стене. А перед ней – лужа. Ее мимо воли оставили бывшие тут стражники. А, верней, то, что от них осталось. До меня не сразу дошло, в чем дело. А потом я ощутил знакомый ядовито-сухой, мертвенный, неестественный запах.
– Сколько здесь было людей?
– Двенадцать, – холодно и зло ответила маршал.
– Все тут? – спросил я.
– Трудно сказать, – ответила Давандейн.
Она обвела взглядом куски мяса, когда-то бывшие отцами, братьями, дядьями и сыновьями. От вида сворачивающейся крови выпитое вино попросилось наружу. Настоятельно. Тела были расчленены со странной точностью: аккуратно, упорядоченно разделены на куски, будто говядина для бульона. Я грохнул достаточно бедолаг и знаю, что прикончить человека не составляет труда. Проткнуть или немного порезать – и готово. А вот разделить руку на три-четыре части – это немалая работа. Тот, кто учинил здесь бойню, постарался на славу.
– Вы сосчитали головы?
– Их только девять. Но двадцать три ступни.
Ненн посчитала на пальцах. Она не отличалась талантом к математике. Я подождал, пока до Ненн дойдет.
Когда дошло, она нахмурилась.
– Что их убило? – спросила она.
– Мы не знаем. Но посмотрите сюда, – предложила Давандейн и указала на изуродованную голову.
Глаза закатились, кровь потоками лилась из носа, рта, ушей.
– Напоминает психочервей, – заметил я.
– Малыш? Здесь? – буркнула Ненн.
– Не исключено. Убийца зашел в гробницу и покинул ее прежде, чем мы успели ответить на сигнал тревоги.
Спокойно зашел, взял, ушел. Это пугало куда сильнее, чем останки солдат и мысли о пропавших головах. Цитадель держала стражу у склепа больше для проформы, давала работу старикам-ветеранам, чтобы прибавить к пенсии – если, конечно, те могли вынести старое жилище Вороньей лапы. Вряд ли старики надевали доспехи чаще раза в год. Судя по тому, как оно обернулось, надевать их следовало гораздо чаще. Хотя доспехи могли и не помочь.
– Они успели передать сообщение?
– Нет, но смогли нажать, – сказала Давандейн и указала на рычаг в стене. – Сигнал пошел в Цитадель. Эту систему не трогали уже полвека, и никто сначала не понял, отчего завыла сирена. Инженеры разбирались двадцать минут. Когда разобрались, сюда примчался Четвертый полк, но убийцы и след простыл.
Ненн закинула лакрицу за щеку, пару раз сомкнула челюсти. Еще одна мерзкая привычка.
– Вы все говорите: убийца, убийца. А может, их не кто-то убил, а что-то? Я видала в Мороке тварей, способных на такое. Дульчер может уходить за раз толпу крепких ребят. Дульчер – это у которого сплошь голова. Как муравьиный лев.
– Эти твари не вламываются в склепы, – указала Давандейн.
Она была в дурном настроении. Наверное, принимала близко к сердцу. Может, она послала сюда старых друзей, в награду за долгую верную службу, чтобы спокойно досиживать за приличные деньги. Или в этом роде. Лучше не спрашивать.
Чтобы ломиться в склеп Вороньей лапы, надо иметь нервы гораздо крепче, чем у меня. Таких и не отыщешь по нашу сторону ада. Даже у «малыша». Я проверил, как легко вынимается меч из ножен. Хотя какой прок от железа, если поблизости мелкий монстр?
– Что они взяли из склепа? – спросил я.
– Затем вы и здесь, чтобы рассказать нам. Как я поняла, у вас особые отношения с Безымянным. У вас меньше всего шансов превратиться в фарш при попытке зайти в кладовую.
М-да. Лицо игрока в покер. Ни тени улыбки. Может, это была не шутка? Давандейн поманила пальчиком – идите, мол, – и мы захлюпали через лужу.
На склепе – толстая дверь из железа и бронзы, напоминающая ту, что защищает вход в Машину Ноля. Как и там, никаких видимых путей ее открыть: ни ручки, ни поворотного колеса. Просто большой плоский диск, казавшийся чуточку смещенным.
Я встал около него и присмотрелся.
– Охранники были здесь только для того, чтобы отвадить любопытных, – заметил я и принюхался.
Да, знакомый запах, сухой и кислый.
– Настоящей защитой были оставленные Вороньей лапой заклятия. Чтобы пройти внутрь, мне понадобится помощь.
– Хотите спиннера?
– У меня есть свои средства. Большинство из спиннеров нового поколения, скорее, отожжет себе причиндалы, чем обезвредит ловушки Безымянного. У меня на примете есть кое-кто другой. Я хочу, чтобы вы все мотали отсюда и держались подальше. И ушлите конников. Они привлекают внимание. А его нам вовсе не нужно привлекать.
– Хотите принять командование?
Давандейн – жесткий и сильный командир. На ее плечах лежит вся Граница. Маршал привыкла командовать тысячами людей. Но в ее голосе прозвучало облегчение.
«Хотите» – не совсем подходящее слово. Но я кивнул. Лучше уж в моих руках, чем в чужих.

* * *

Тнота вынес из кареты пьяного Малдона. Солдаты убрались еще несколько часов назад, к моей немалой радости. Ни к чему им видеть, в каком состоянии наше мелкое дерьмо. Я часто под хмельком, но я могу функционировать и таким, а Глек давно ушел в то место, откуда на все начхать.
– Я целый час потратил на кражу этой бутылки, – пожаловался недомерок. – Оно трудно, когда нет глаз.
Голос плавает. Стервец пьян в дупель.
Глек выглядел на десять лет, хотя шарф, намотанный на оставшуюся от глаз дыру, маскировал возраст. Я подобрал для Малдона простую хорошую одежду, надежно прикрывавшую его тощее костлявое тело. Теперь она свисала грязными лохмотьями. Сквозь расстегнутую рубаху виднелась безволосая цыплячья грудь. Черт, а ведь взрослый Глек Малдон был ужасающе волосатым.
– Ты ж знаешь, что можешь взять бутылку прямо из моего бара, – сообщил я. – Он под настенными часами. Можешь все, кроме южного белого.
– И что в этом забавного? Джентльмен должен забавляться! – объявил он и сухо, безрадостно ухмыльнулся.
Ухмылка выдавала настоящий возраст существа с такой юной кожей.
– Тогда и не жалуйся! – огрызнулся я. – Если сегодняшней ночью сделаешь что надо, я налью тебе полное брюхо виски. Ненн уже рассказала тебе, какой расклад?
– Мертвая стража, взломанный склеп, риск для сокровищ Вороньей лапы и тому подобное дерьмо, – изрек Мальдон, споткнулся о мостовую и с минуту крутился и барахтался в попытках встать.
– Ты уверен, что он в его нынешнем состоянии хоть как-то нам поможет? – осведомилась Ненн.
– Я в единственном состоянии, когда могу и хочу помогать, – прохрипел слепой ребенок. – То есть в состоянии, в котором хочу пребывать до конца моей бесконечной жизни.
Он смачно отпил из бутылки, слишком большой для детских рук. Я гораздо чаще видел Глека пьяным, чем трезвым, но вид бутылки по-прежнему раздражал. К тому же Глек когда-то был очень умным.
– Ладно, пойдем уже, – сказал я. – Это дело для нас с тобой.
Малдон глубоко вдохнул.
– Знаешь, я чувствую даже отсюда. Оно затекло и осталось, как фабричный дым зимой. Воронья лапа… ух…
Он вздрогнул. А я задумался – и уже не в первый раз – над тем, так ли уж отличаются Глубинные короли и Безымянные. Сила Шавады дышала отравой в искалеченном теле Малдона несколько месяцев. Потом я заключил сделку и освободил Глека. То, чего я сейчас от него хочу – трудно. Кое-кто сказал бы, что и жестоко. Но мой господин гораздо более жесток.
– А это знакомо, – скривившись, пробормотал Глек, когда мы спустились к останкам.
– Я не дам тебе ступить ни во что хлюпающее, – пообещал я. – Я знаю, что к крови никогда по-настоящему не привыкнешь.
– Да не в этом дело. Когда чувствуешь, как твоя кровь закипает внутри черепа, чужая больше не волнует. Тут воняет древней жуткой магией. Она висит в воздухе, будто туман. Ты разве не чувствуешь ее?
Я немного подумал, нахмурился.
– Магией «малыша»?
– Она похожа, но другая. Магия «малышей», будто река в паводок – ледяная, но брызжущая насилием. А тут что-то похожее на ледник: спокойное, застывшее. И мощное.
Малдон вылакал свое пойло и отшвырнул бутылку. Та покатилась в подсохшую кровь. Глек Малдон был сильнейшим спиннером на границе перед тем, как княгиня Хероно предала его Шаваде. Но когда я вырвал Глека из лап Шавады, ободрал магию «малышей», спиннерские способности ушли вместе с ней. Глек однажды признался мне, что потерять силу хуже, чем лишиться глаз. Их я вынес из головы Глека мушкетной пулей.
Только святые духи знают, как Малдон пережил такое увечье. «Малышей» всегда очень трудно убить. После Осады я с дюжину раз подумывал о том, чтобы перерезать Малдону глотку. Может, я оказался чересчур сентиментальным, или меня достало убивать. Ну, в общем, я рад, что не прикончил его тогда. Глек оказался полезным. Трудно сказать, свихнулся он окончательно или сделался попросту исключительно вредным. Тнота с Ненн считали, что Глека нужно кончить. Но, как по-моему, в изуродованном детском теле Малдон больше никому не мог навредить всерьез.
Я показал Малдону приоткрытую дверь. Он остановился перед ней и, хоть и был пьяный вдрызг, явно что-то ощутил. Он вздрогнул, медленно, тяжело задышал.
– Оно было под сложными мощными заклятьями, – буркнул он. – Не знаю, что сюда повесил Воронья лапа, но даже от остатков мои яйца лезут из мошонки в брюхо, пусть их и всего ничего, этих яиц. Если бы кто-нибудь попытался проломиться сюда, не обезвредив заклятия, то здесь бы и остался – скорее всего, размазанным по стенам.
– Да с какого хрена кто-то вообще смог взломать заклятия Вороньей лапы? – хмурясь, спросила Ненн.
– Ты что, спрашиваешь меня, понимаю ли я магию Безымянных? – хихикнув, осведомился Малдон. – Так вот, я не понимаю. Тут надо спрашивать не «как», а «кто». В этом мире немногие могут сломать его заклятие. Конечно, есть и другие Безымянные. Да и Глубинному королю не составило бы труда справиться с парой статичных заклятий. Но если бы сюда явился король, у нас бы появились проблемы похлеще этой.
– Но кто-то же сломал, – указал я.
– А как насчет обычного колдуна? Спиннера или «немого»? – спросила Ненн.
– Вряд ли. В принципе, ковен мог бы справиться, шесть-семь работающих вместе сильных колдунов. Хотя я не представляю, как бы они подступились к заклятию. Сила Вороньей лапы – другой природы, чем наша магия.
– А «малыш» мог бы сломать заклятие? – спросил я.
– Возможно. Но нужна большая сила. А большинство сильных попало под Машину. Конечно, с тех пор могли наделать новых, но кто рискнет тягаться с чарами Вороньей лапы просто для того, чтобы залезть в здешний подвал? Тут же ничего ценного.
– Тут было ценное. Я его туда принес, – сообщил я. – Как думаешь, мы можем зайти внутрь? Нас не размажет по стенам?
Малдон поджал плечами, а затем взял и шагнул за дверь – то ли из пьяной храбрости, то ли в надежде покончить с постылой жизнью. Он казался почти разочарованным, когда его не вывернуло наизнанку. Я привез Малдона для того, чтобы он рассказал мне об опасности, а не вместо лабораторной крысы.
Я ступил за круглую дверь. На меня будто хлынуло что-то нечистое, но ощущение быстро прошло. Визитка мертвой магии моего босса.
Склеп осветился автоматически. Затрещали трубки с фосом, и ровный голубой свет залил ряды пьедесталов с вещами, которые Воронья лапа хотел скрыть от мира.
– Что за хрень? – буркнула Ненн, ощутившая движение в сумраке у дальней стены.
Там барахталось что-то живое, прибитое к месту.
– Не обращай внимания, – сказал я. – Это для нас не важно. Ни к чему не притрагивайся. Входное заклятие сломано, но на каждом пьедестале наверняка тоже сюрпризы. Смотри, но ничего не трогай, каким бы блестящим оно ни было!
Ненн оскалилась и сплюнула на пол черной жижей. И ничего, что господин майор в самом святилище Безымянного. Скорее можно научить лошадь стихосложению, чем мою Ненн – хоть каким манерам.
Все тут выглядело почти так же, как и во время моего последнего визита. Я пришел сюда, чтобы оставить глаз Шавады. И я знал, что, несмотря на множество диковин вокруг, пропал именно он.
На первом пьедестале – странная фарфоровая кукла. Открыт лишь один глаз, и он медленно поворачивается, следит за нами. На втором – шестиструнный музыкальный инструмент с чужеземной надписью. На третьем – хрупкий и позеленелый бронзовый меч, чудесным образом стоящий вертикально, опирающийся лишь на кончик острия. На четвертом и пятом – часы, показания стрелок невозможно прочесть. На шестом просто кучка серой пыли.
Ряды пьедесталов тянулись вдаль. Квадратная решетка двенадцать на двенадцать. Я знаю, что на них все – опасно, таинственно и не для наших рук. А Ненн все не могла оторвать взгляда от дальней стены, где двигалась странная тварь.
– Да что это? – спросила Ненн.
– Не знаю. По-моему, оно так же трепыхалось и тогда, когда я заходил сюда в прошлый раз.
Тварь формой напоминала человека, с головы до ног обмотанного бинтами, с руками, плотно прижатыми к груди. Тварь отчаянно дергалась, пыталась высвободиться из смирительной рубашки.
– Кто это?
– Лучше не задумываться, – посоветовал я. – Может, монстр из Морока. Или кто-то, разозливший босса. Я понятия не имею. И не хочу иметь.
– Оно вообще разумное?
– И про это лучше не задумываться.
Я прошел мимо растений в изукрашенных и простых горшках, аквариума с подмигивающими рыбьими глазами, пыльной книги в переплете из дубленой кожи. Книга прошептала мое имя. Я остановился у пустого пьедестала. Недавно он не был пустым. Я сам поставил туда трофей.
– Оно было здесь? – спросил Малдон и попятился от пьедестала, оскалил зубы. – Я его чувствую. Оно как эхо его смерти, та самая сущность, что он вливал в меня. Это Шавада.
В ноздри вдруг ударила вонь грязи из канала, тошный ком толкнулся в глотку.
– Да, – подтвердил я, – тут было Око Шавады.
– Та самая дрянь, что вылезла из глазницы Хероно? – осведомилась Ненн.
– Она самая. Мы отнесли ее сюда. Эта дрянь была единственной по-настоящему ценной вещью здесь. И она пропала.

6

Я поставил Валенград на уши и выбил всю подноготную. Под моей рукой была дюжина крепких ребят, моих «галок». Старший – Кассо, спокойный громила, все время кривившийся и редко разговаривавший. За ним по старшинству – Меара и Трауст. Их я нанял за размеры и внушительность, а не за особые умения. Я дал им всем право делать что угодно, и плевать на жалобы. Но пока «галки» только приносили в мое логово грязь да пытались меня задобрить.
Маршал Давандейн дала мне солдат, но со всей маршальской конницей и всей маршальской ратью я не смог отыскать ни Око, ни воров, взявших его. Давандейн поставила полсотни хороших солдат и двух «спиннеров» в доме Вороньей лапы, потому что открытая дверь в склеп не сулила ничего хорошего. Я предложил взорвать проход в дом пороховым зарядом, но маршал боялась разозлить Безымянного, пусть он и давно забросил свое обиталище. Я утешал себя мыслью, что оставшиеся сокровища Вороньей лапы наверняка полны сюрпризов для воришек. Превратить в головешку или выдернуть кости из тела вполне в стиле старого колдуна. Дверь – пустая формальность. Воров сдерживают заклятия.
Однако нашелся вор, сумевший избежать смертоносного заклятия моего босса, и уж точно не самого слабого. Вор хорошо понимал, что делает. Распутывающая заклятие магия была на уровне, далеко превышающем понимание Малдона, и это меня по-настоящему встревожило.
– Рихальт, доброе утро, – сказала Валия, явившись в офис.
Четыре часа утра, город окутан серой пеленой медленного дождя. Полумесяц Эалы – единственное, что рассеивает утренний сумрак, толстое одеяло облаков заслоняет Морок, глушит золотое сияние луны.
А хуже всего то, что невозможно достучаться до Вороньей лапы. Он исчез, ушел куда-то по делам войны. Он немного покрутился здесь после Осады, пока Ноль восстанавливал Машину. Но теперь из сокровищницы унесли Око Шавады, и попытка рассказать мне об этом – а он точно хотел связаться со мной, послав мороженую ворону – едва удалась. И как это понимать? Одно утешение: и головомойки от Безымянного, судя по всему, пока не будет.
– Доброе в нем еще надо найти, – буркнул я.
Голова ныла, и хотелось пожевать чего-нибудь жареного, истекающего горячим жиром.
Порадуйся, – объявила Валия и сунула мне пакет вощеной бумаги с парой пирогов.
Пироги малость приплюснуло – Валия несла их под плащом – но выглядели они аппетитно. Масло и копченый бекон. Замечательно.
– Это зачем? – спросил я.
– С тобой лучше, когда ты не голоден. А голоден ты всегда. Просто сам этого не понимаешь.
Я не стал спорить – я жевал. Бекон оказался жестковат, но я не жаловался.
– Ты спал прошлой ночью?
– Прикрыл глаза на пару часов.
Валия наградила меня укоризненным взглядом. Она тоже взялась за пирог, но ела его без особого интереса.
– Ты ходил домой?
– Слишком много работы, – напомнил я.
Валия нахмурилась, но промолчала, потому что поняла. Она – одна из малой горстки людей, способных меня понять. Борьба с врагом на Границе важнее отдыха. Валия тоже воюет – бумагами, словами. Я никогда не видел ее с мечом в руках, но если бы она решила управлять фабрикой вместо того, чтобы воевать с Глубинными королями, то за неделю удвоила бы выпуск продукции.
– Что ж, работы прибавилось. У меня новости.
Если новости у Тноты, это обычно значит, что он обнаружил свой потерянный носок. Когда новости у Малдона, это значит, что он опустошил мой бар или хочет кого-нибудь прикончить. Но новости от Валии стоят внимания всегда.
– Светострел сделали в Леннисграде. Я проверила клеймо изготовителя. Мастерская Беша Флиндта. У него большое дело, светострелы собирает целая куча подмастерьев.
– Беш – хороший мастер, – хмурясь, заметил я. – Но я слышал, что он обанкротился, вылетел из дела и сейчас в долговой тюрьме. Какого хрена ему браться за светострелы?
Валия протянула руки к плите. Рукава задрались, обнажили татуировки цветов на предплечьях: чудесную, искусную, ярко раскрашенную работу, совсем не похожую на мешанину грубых солдатских наколок, полученных мной за годы в Мороке.
– Он умудрился выкарабкаться и теперь процветает. Мой столичный контакт сообщает о том, что продажи бьют все рекорды.
Я уставился на кофейную гущу на дне кружки. Светострелы вышли из моды еще до моего рождения, и по веской причине. И вдруг люди очень захотели их. Может, владеть светострелом стало престижно? Городские хлыщи – рабы моды. Однако Девлен Майль изрядно проторчал на Границе. Он вовсе не городской хлыщ.
Я посмотрел на Валию и увидел, что она улыбается.
– Что такое?
– Ты высовываешь язык, когда задумываешься. Ты не думай слишком усердно. Для этого тут есть я.
Я против воли улыбнулся. Уж она понимает, как вращаются мои шестеренки. И нравится мне за это. Мне вообще в ней многое нравится.
– Спасибо, – сказал я.
– Я знаю, это иногда с трудом укладывается в голове. И понятно, отчего. Ты хочешь все делать сам. А ведь можешь позволить другим снять с тебя чуточку груза. Других тут много. Ты ведь не Безымянный. Жизнь – это не только драка.
Валия написала адрес на листке бумаги.
– Скажи им, что тебя послала я, – посоветовала Валия и ушла – за ее спиной покачивались полы длинного плаща.
Я приложил пальцы к глазам, и мне захотелось вдавить их в череп. Черт возьми, как же я устал! За окном – сплошная серость, а в голове целое облако копоти, мешающее думать. Пары часов беспокойного, дерганого сна мало. Я честно пытался уснуть, в мозгу кипело и трескалось, и из варева лезли те же самые кошмары. Я видел женщину, заключенную в свет.
Я расслабился, позволил своей неизбывной усталости навалиться, а себе – провалиться в ее пустоту, лишь на пару секунд. Или минут. Или…
– Ты ж ее хочешь, – сказал мелкий засранец.
Малдон стоял, привалившись к дверному косяку, и гнусно ухмылялся. На губах – черные пятна. Стервец не отлипал от бутылки с рассвета.
– Она конфетка. И тебе она нравится. У тебя слабость к одержимым работой увечным бабам, – изрек Малдон.
В пьяном виде он постоянно говорил гадости. То есть он говорил их всегда. Я временами жалел о том, что всадил пулю не в ту часть черепа. И сейчас настали как раз такие времена.
– Выкажи ей хоть толику уважения, – буркнул я, и запоздало понял, что дал новый повод поглумиться. – И с какой стати ты выполз из винного подвала?
– Что, в точку попал? – ласково осведомился Глек.
Затем он уселся перед камином и присосался к бутылке, поперхнулся и закашлялся.
– Если у тебя ничего нет для меня, катись в свою нору, жалей себя дальше и не мешай работать, – проворчал я, взял отчет со стола и попытался сосредоточиться.
В последние дни стало тяжелее читать. Может, следовало обзавестись очками. А может, я просто уже до ручки дошел. Я посмотрел на счет, моргнул. Я ведь прочитал его уже два или три раза – но смысл ускользал. Вот же черт. Смеяться тут или как?
– Гляди, – сказал я и поднял лист, чтобы Глек увидел. – Меня из-за тебя обкладывают налогом. Маршал придумала налог на детей. Мол, на вас уходят общественные фонды. Подумать только, налог на детей! Давандейн изо всех сил старается растерять популярность.
Я скомкал бумажку и швырнул в огонь. Они и свои задницы предложат, если посулить достаточно денег. Надо попросить Валию, чтобы написала декрет об исключении для всего персонала «Черных крыльев» и их родных. Правда она не любит Малдона, а я не хочу, чтобы она занималась им. Меара и Трауст не годятся для такой работы, а Тнота обращается с пером хуже, чем с мечом.
– Я сто́ю каждого потраченного на меня пенни, – объявил Малдон. – Я – благословение. Ведь так говорят про детишек, ха-ха. Нас послал вам Дух радости. Так что радуйся.
– Тебя сотворил совсем не Дух радости, – заметил я.
Это было жестоко. Но раз лезешь в драку – получи и распишись.
– Напиши мне билль об освобождении от налога, и я все сэкономленные деньги отдам тебе.
Малдон потерял глаза, но это не значило, что он не мог писать и видеть. Чертова магия.
– Оно прельстиво. Но я не могу. Я занят.
– Да, уж точно занят, – заметил я, посмотрев на бутылку в его руках. – Если помнишь, я тоже был так вот занят – и еще дольше, чем ты.
– Я хочу кое-что сделать для тебя, – вдруг заявил он, и его мерзкая кислая гримаса сменилось ухмылкой еще мерзейшей. – Мне нужно вот это.
С тем он встал и подошел к столу, где лежал светострел.
– Но мне нужно еще кое-что.
– И что ты собираешься делать?
– Это сюрприз. Но тебе понравится.
Я был не совсем уверен, что мне понравится, если десятилетний пьяный циник станет играть в моем подвале с нестабильной фос-технологией. Но я знал, что если начну запрещать, Глек все равно раздобудет нужное: украдет ли, выклянчит ли. Больше того, мне все время приходится напоминать себе, что Глек – не ребенок. Ему перевалило за пятьдесят, и он вполне способен о себе позаботиться.
– Составь мне список нужного, – выговорил я.
На меня накатила очередная волна усталости. Запах вина манил. А ведь еще слишком рано для выпивки. Но я часто думал, что еще слишком рано. А потом приходил к выводу, что вовсе и нет.
– Но потом протрезвись, – добавил я. – Я хочу продолжить наши уроки.
– У тебя нет способности к языкам, – указал Малдон.
– А у тебя – к педагогике, – парировал я. – Но ты у нас знаешь язык драджей, а я хочу выучить его. Пока я рискую шкурой и держу тебя в этом доме – будь добр, принеси хоть какую пользу.
– Тебя учить – жуткая тоска. И мука.
Я обозвал его дерьмососалкой на языке драджей – Глек первым делом обучил меня набору ругательств. А теперь он рассмеялся и шатаясь убрел прочь.
Малдон выучил наречие драджей, когда Шавада поработил его разум. Малдон многое выучил, большей частью жуткое и кошмарное. Кое-что я увидел, когда залез в его рассудок – и больше видеть не хотел. В Глеке Малдоне засела тьма, которая уже никогда его не покинет. Отчего же я его пощадил? Да пожалел. Пусть он теперь превратился хрен знает во что, он все равно был другом. Мушкетная пуля раздробила ему лицо, вырвала глаза. Увечья бы исцелились, если бы Глек оставался «малышом». Но это потребовало бы душ. «Малыши» исцелялись, медленно обдирая жизненную силу жертв. Но Малдон утратил способность красть чужие силы, и увечье осталось навсегда. Похоже, у него осталась только магия, позволяющая поддерживать тело. Оно не выросло и не состарилось за четыре прошедших года. Если бы Валия или Амайра заметили – были бы проблемы.
Проблемы могли стать еще больше, если бы кто-нибудь заметил, что у Глека нет глаз – а он может видеть, писать и рисовать, никогда не бьется лбом о дверной косяк и всегда знает, кто зашел в комнату.
В общем, магия у него осталась, но какого рода, я не знал.

7

Я неохотно принимаю советы, но оно полегче, когда неоднозначно относишься к дающей их особе. Может, мне захотелось произвести на нее впечатление? А-а, так глупо. Я же ее босс. Ну чего тут усложнять? Она просто хочет привести меня в норму, ведь она так же предана делу Границы, как и я.
Правда-правда.
Я пришел по адресу, написанному Валией, к большому стандартного вида зданию на спокойной стандартного вида улице. А, веселый дом из тех, куда пускают не всех клиентов, и где все за занавесками. Я ощутил себя донельзя глупо. В такие заведения ходят люди вроде Дантри Танза. Что подумают люди, если узнают про вылазки Рихальта Галхэрроу за телесными прелестями? Позволять чужим видеть тебя беспомощным, забавляться с тобой, будто с игрушкой – унизительно. А мое «я» держится на страхе, который я бужу в окружающих. В общем, я выложил на прилавок кучу денег, чтобы персонал держал язык за зубами.
Спокойный, держащийся с достоинством молодой человек завел меня в комнаты с ванной с выложенным плиткой полом, включил маленький водогрейный котел на фосе. Тот запарил, завздыхал, будто океанский прибой. Молодой человек зажег свечи, приглушил свет. Я разделся, залез, молодой человек приготовился добавить благовонное масло, лепестки цветов и соль, но вода мгновенно сделалась бурой. Я застыдился, отвернулся и не смотрел на то, как парень спокойно выпустил воду и молча залил новую. Он говорил лишь по надобности и позволил мне погрузиться в маленький мирок расслабления. Из соседней комнаты доносилась тихая музыка: мелодичные трубы, ровный подспудный рокот барабана. Меня мягко окутало ароматами абрикоса и апельсина, вокруг поднялся пар. Я закрыл глаза. И в темноте за ними была лишь пустота.
Я отключился. А может, и уснул. Прошло изрядное количество времени.
Не знаю, сколько я просидел в ванной. Вылез, когда ушла вода. Но кожа на пальцах сморщилась. От горячей воды шкура покраснела и зудела, будто ошпаренная. Я подумал, что все, закончили, но местный слуга привел меня к столу и заставил лечь лицом вниз. Лежать ничком голым – странное ощущение, но я решил довериться слуге. Тот массажировал мои ноги, начал со ступней и медленно пошел вверх: щиколотки, бедра, ягодицы, потом спина и шея. Слуга знал свое дело, толкал, давил и жал поразительно твердыми пальцами до тех пор, пока мышцы и суставы не расслабились. Он рассказывал о моих проблемах, описывал свои действия, чтобы не пугали хруст и трест суставов. Вдруг он будто захотел оторвать мою голову от шеи, затем в ней оглушительно хрустнуло, и что-то твердое распустилось, расслабилось. К завершению массажа я словно погрузился в туман, отделился от тела. Слуга дал мне полотенца, чтобы отереть масло, а потом принесли мою одежду. Удивительно, но ее выстирали и высушили, пока я сидел в ванной. Мне расхотелось возвращаться в прежнюю жизнь, покидать этот тихий ласковый пузырек мира.
Я зашел во вторую комнату, где мне дали бутыль холодной воды, попросили сесть, а радостная женщина обработала мое лицо и шевелюру ножницами и бритвой. Столь же веселая женщина обработала крошечным надфилем мои ногти. Я едва узнал человека, посмотревшего на меня из зеркала – из-за новой стрижки и того, что вообще не слишком люблю смотреть в зеркала. Волосы поседели у висков. Ну, само по себе это не так уж плохо. Если бояться старости, то жизнь идет впустую, от и до. Бояться ее – значит сдаться ей, а я пока намерен выигрывать все свои битвы.
Ванна, массаж и бритье. Все так просто, все – пустяки. Но когда я пошел к выходу, внутри что-то взбунтовалось, и даже непонятно, что именно.

* * *

Город показался мне хрупким и больным, и не только из-за постоянного дождя. Я еще благоухал лавандовой ванной, а в ноздри била вонь драджей, ползла от каналов, будто плесень и лишай. По улицам голосили проповедники, но их никто не слушал.
– У меня идея! – объявила Валия, как только я переступил порог.
Она почти что сияла мрачной радостью. Валия всегда так, когда накопает новое. Видно, новость прямо жжет язык. Валия смерила меня взглядом сверху донизу, оценила то, насколько я чист и презентабелен, попыталась не улыбнуться и смешно надула губы. Черт, ну как с ребенком! Я нахмурился, прошел мимо.
– Я обдумала то, что тебе рассказал навигатор, – заявила Валия. – Тот, кто его вербовал, Накомо, был образован, самовлюблен и раньше не видел неба Морока. Так кто у нас образован, обожает себя и недавно явился с Леннисграда?
– Так кто же?
Она принялась загибать пальцы.
– Уж точно не солдаты. И не крестьяне с мастеровыми. Инженеры? Возможно. Но кто у нас обычно задирает нос до неба?.. Актеры. Есть такой немолодой уже актер, Маролло Накомо, играл в «Башне Лейонара». Пьеса шла недолго, быстро сошла со сцены. Накомо был звезда в Леннисграде, но закатился в грязь. Он прибыл в Валенград пару месяцев назад. В общем, самое то.
– Уверена?
– Рихальт, ты серьезно? Я когда-нибудь советовала тебе чепуху?
Похоже, она всерьез занялась обработкой моей персоны.
– Я когда-нибудь говорил тебе, что ты очень умная? – осведомился я.
– Да, но слишком редко.

* * *

Я созвал своих «галок», и мы спикировали на цель. Кассо с Меарой зашли сзади, я повел четверых через парадное. Все – с оружием наготове. Дом был старый, покинутый во время Осады и самовольно заселенный новыми жильцами. Дверь упорно сопротивлялась топору. Когда мы наконец проломились внутрь, то обнаружили Накомо в ночной рубашке. Он трясся в постели. Симпатичный парень, хоть и с взъерошенной со сна каштановой шевелюрой, на удивление моложавый. После слов Валии я ожидал обнаружить почти старика.
– Как вы смеете учинять надо мной насилие! – закричал он. – Вы представляете, кто я? Я требую адвоката! Как вы смеете!
– Это точно он? – спросил я у Кассо. – Наш должен быть постарше.
Мой главный «галчонок» пожал плечами, ухватил Накомо за волосы, чтобы лучше рассмотреть лицо.
– Вы схватили не того человека! – завопил пленник. – Меня зовут Накомо, мне пятьдесят три года! Наверное, вам нужен кто-то другой.
Это и решило дело, хотя и не так, как надеялся Накомо. Кассо утихомирил его, засунув тряпку в рот. Мы допросим актера, но в нашем логове.
– Моя жена видела его игру в той пьесе, – вдруг сообщил Кассо.
Я не знал, что он женат. Он мало говорил, а когда говорил, то больше жаловался.
– Тупая чушь про короля и упавшую башню, – добавил Кассо. – Жена говорила, монологи тянулись гребаные часы напролет.
– Я не знал, что ты интересуешься театром, – заметил я.
– Я? На дух не выношу это дерьмо. С чего, как думаете, я не пошел с женой?
Я приказал паре моих людей выпотрошить жилище. Они нашли под половицами изрядный запасец монет. А в подвале обнаружился знакомый запашок мертвечины и гнили, тревожащий, тяжелый, цепкий и древний. Мне показалось, что я его узнал, и потому я отправил «галку» за Малдоном. Тот явился в крайнем раздражении. Еще бы, прервали его ночной коматоз. Но когда я завел Глека в подвал, злость прошла. Малдон не хотел идти, выгибал спину и извивался, будто кот, которого тащат к ванной.
– Оно точно тут было.
– Как давно?
– Недавно. Это оно. Око Шавады, – подтвердил Глек.
Накомо не мог быть взломщиком. Того, кто способен проломиться сквозь чары Вороньей лапы, запросто не возьмешь. Он только посредник – хранил украденное или просто приютил взломщика. Если б Око было здесь вместе со взломщиком, я мог бы капитально погореть. Сюда надо было бы являться со спиннерами и ребятами Ненн. На всякий случай я все равно приказал раскопать подвал. Мы ничего не отыскали. Ока здесь уже не было.
От злости я разнес вдребезги набор дорогих тарелок. Мы опоздали на часы? На минуты?
Во время допроса Накомо ничего не сказал. Он казался сконфуженным, путался и толком не знал, где был в последнее время. Он не работал. После уничтожающих рецензий на пьесу его выкинули из театра, и Накомо остался с немалым долгом за дом и без перспектив. Накомо понимал, что залез в дерьмо по уши и болтовня резко уменьшит его шансы прожить хотя бы еще неделю. Вопросы про Око наглухо заткнули актера, он не хотел даже и глядеть на меня и моих людей. Допрос продолжался два часа. Трауст кричал Накомо в лицо, один раз отвесил оплеуху. Трауст повторял одни и те же вопросы:
– На кого ты работаешь? Кто водил тебя в Морок? Как они хотят предать Границу? Где Око?
Но актер молчал, безразлично уставившись в стену, и будто впал в транс, отрешился от всего окружающего.
– Хотите, чтобы я принес молоток? – спросил Трауст.
Его гадкая ухмылка сделалась еще гаже – Траус злился из-за двух часов, потраченных в напрасных стараниях запугать и унизить. С таким же успехом Накомо мог бы быть статуей. Его взгляд был пуст и гладок, как свежее полотно.
Я глянул на Валию. На ее лице не было осуждения. Она знала, что следует делать.
– Нет, – сказал я Траусту. – В белые камеры его.
Трауст утащил актера прочь.
Есть много способов сломать человека. В белой камере трудно выдержать и сутки. Она узкая, можно лишь стоять. Попавшему туда не дают еды и воды, каждые двадцать минут бьют в гонг, чтобы узник не заснул стоя. Если заснул, окатывают соленой водой. Со всех сторон ослепительно сияют мощные фос-лампы. Белая камера – не топор палача. Она разрушает рассудок, путает, мутит его. Делает мягче. Все без исключения поддавались и раскалывались после нескольких суток в белой камере.
Мне не терпелось расколоть его. Слабаки держались считанные часы. Я надеялся, хватит и одного дня, чтобы развязать ему язык. Выпустить из белой клетки раньше – значит просто дать ему передышку. После недели он раскололся бы наверняка, но недели у меня не было.
Я уже собрался посылать за Накомо, когда Амайра объявила о госте. Явился губернатор Тьерро, мой старый знакомец, которого Давандейн пыталась представить мне в театре. Тьерро снова был в долгополом белом плаще, белых перчатках, рыжих сапогах и поясе того же цвета. Его опять окружало удушливо мощное облако одеколонного смрада.
– Прошу прощения за то, что явился без договоренности, – сказал Тьерро. – Но дела никогда не ждут. С вами можно переговорить?
– У меня срочное дело, – сообщил я.
– Я ищу женщину, дворянку. Леди Эзабет Танза.
Я уже потянулся за плащом, висящим на спинке стула, но услышал имя Эзабет, и рука замерла.
– Амайра, иди к Валии, попроси забрать нашего друга из камер и привезти сюда, – велел я.
Обычно Амайра приносила мне кофе и чистила одежду, а потому очень обрадовалась настоящему поручению, касающемуся настоящей работы «Черных крыльев». Когда Амайра начала взрослеть, для нее внезапно стало важным то, на что она не обращала внимания в детстве. Она стремглав умчалась исполнять, а я завел Тьерро в скудно обставленную гостиную. Ею редко пользовались. Комфорт, как правило, был последним в списке того, что требовалось попавшим к «Черным крыльям».
– Трудно поверить в то, что и мы были когда-то такими же молодыми, – заметил Тьерро.
А, касаемся общего прошлого. Сближаемся эмоционально. То бишь строим мост между тем, что нужно ему, и тем, что есть у меня.
– Да, целая вечность, – согласился я. – Хочешь чего-нибудь? Вино, бренди?
– Травяной чай, если есть.
Травяного чая не было, и потому мы остались без питья. Я хотел закурить сигару, но вовремя вспомнил об увечье Тьерро. Было бы слишком жестоко мучить его слабые легкие дымом свирепого табака Границы. Я сунул футляр с сигарой обратно в карман.
– И чего же ты хочешь от Эзабет Танза?
– Помощи. Она исчезла четыре года назад. Считается, будто она погибла во время Осады. Тогда ее видели в последний раз. Таково общепринятое мнение.
– Эзабет Танза мертва, – сказал я.
– Возможно. Если этот разговор тебе неприятен, прошу прощения. Когда я искал информацию о ней, наткнулся на интересный слух.
– Верить слухам бывает опасно.
– Скорее всего, это пустопорожняя сплетня. Пустышка, – сказал Тьерро. – Но кое-кто думает, что вы, так сказать, были друг другу ближе, чем друзья.
Мы и в самом деле были – недолго. Но это известно немногим. Ищейки Тьерро сумели зарыться очень глубоко, раз уж добыли такое. Хотя с его деньгами он может нанять самых лучших.
– Тьерро, лучше тебе не оскорблять мертвых.
– Я прошу прощения. Я должен был спросить. Леди Танза была выдающимся математиком, физиком, лунаристом и вообще ученым с большой буквы. «Железное солнце» построено по схеме, предложенной леди Танза в ее диссертации о манипуляции фосом.
– Что такое «Железное солнце»?
– Вы видели черный шар на острие Великого шпиля? Это прибор для сброса отдачи фоса. «Железное солнце» можно превратить и в оружие. Это изумительное достижение инженерии, сделанное благодаря леди Танза.
Он хотел клещами выудить из меня прошлое, вытащить, будто комок спутанных водорослей из глубокого русла.
– Эзабет Танза умерла при Осаде, – сухо повторил я. – К сожалению, я не могу тебе помочь.
– Да, так считается. Но ведь нет тела. И нет могилы.
– Когда рухнула стена, погибли многие. Скорее всего, Эзабет погребена под десятью тысячами тонн щебня. Чтобы помочь с твоей фабрикой фоса, тебе придется найти кого-то другого.
Я ни с кем не говорил о смерти Эзабет, кроме Дантри, Ненн и Тноты. Эзабет – наша величайшая героиня, но слышать ее имя из чужих уст, как ножом по нутру. А раструбить о ее пожертвовании на все княжества – невыносимо. Потому я молчал.
– Капитан, Великий шпиль – не просто мануфактура фоса, – заметил Тьерро, и мне показалось, что в нем на мгновение вспыхнула искра.
Проблеск чего-то большего, по-настоящему ценного для него. Для людей его породы миллион марок – подачка на прокорм птичника, завоевание капитала – всего лишь игра, соревнование с другими торговыми магнатами. Но Великий шпиль для него, похоже, настоящая страсть.
– Великий шпиль – символ людской надежды! Люди пережили много ужасного. А Великий шпиль говорит им: вот дело человеческих рук превыше любых мечтаний наших врагов. Смотрите, как мы достаем до неба! 
– Твои слова до странного напоминают учение о Светлой леди, – заметил я. – Ты, случаем, не верующий?
Тьерро не стал отвечать.
– «Вестланд» вложил больше денег в Великий шпиль, чем могли бы наскрести все города за двадцать лет. Великий шпиль поднялся всего за четыре года. Никогда еще столь великая работа не совершалась за такое краткое время. Капитан, ты знаешь, отчего я приказал начать этот проект?
– Фос приносит много денег. Думаю, дело в прибылях.
– Не стану отрицать, прибыли важны. Но не в этом случае. Помнишь, как оно было, когда мы все пошли в армию? Ты, я, братья Эйдерштайн, Пеп, Салия, остальные? Записалась половина нашего класса. И мы же тогда по-настоящему верили. И хотели сделать что-нибудь стоящее.
– Нас всех судьба чуточку обделила умом.
– Служить своей стране – не глупость, – возразил Тьерро. – Я знаю, что и ты считаешь так, иначе бы не торчал тут, не воевал бы много лет напролет. Я всегда мечтал о славе, репутации великого полководца. Даже о маршальском жезле. Да мы все мечтали. Но после Адрогорска…
Тьерро помрачнел, и на мгновение с него слетел весь холеный лоск. Да, нелегко вспоминать худший день своей жизни. Стрелки Тьерро засыпали «малыша» мушкетными пулями, начисто снесли голову, но даже это не остановило колдуна. Он успел наслать заклятие. Думаю, Тьерро до сих пор видит в кошмарах низкое бурое облако, ползущее к нему. А оторванная голова продолжает смеяться.
– Меня отослали в тыл до того, как начались по-настоящему тяжелые бои. Я не хотел уходить, но не мог больше оставаться на Границе. Магия въелась в мои легкие, я едва мог дышать, яд Морока добивал меня. Меня отослали на море, в Валень, но тамошний якобы свежий воздух нисколько не помог. Зато я разбогател. Я купил угольные шахты, а там оказались алмазы. Я превращал деньги в деньги, и в еще большие деньги. Оказалось, плодить деньги – мой талант. Но я не хотел такой жизни. Я всегда хотел быть здесь и драться – и был бы, если бы не магия «малыша».
– Тебе не надо убеждать меня в том, что ты хотел драться. Тебе дали тот бастион, потому что ты мог его удержать. А теперь ты строишь Великий шпиль. Хочешь по-другому выплатить долг?
– Если бы жизнь была настолько простой, – с сожалением произнес Тьерро. – Приближается большое астрологическое событие – солнечная вспышка. Два года назад я узнал, что Великий шпиль надо закончить до ее окончания.
Я мог бы стать бизнесменом, как Тьерро. Тогда моя жизнь пошла бы совсем иначе. Наверное, я сохранил бы прежнее имя, семью и не имел бы чертову татуировку ворона на руке. Но я всегда ненавидел мелочную денежную игру, переплетение интересов и лжи. Я предпочитаю врагов с копьем в руке тем, кто втихую купит мои сапоги, пока они еще на мне.
– Если ты хочешь, чтобы твой шпиль достроила Эзабет Танза, увы, ты крепко промахнулся.
– Ты ведь знаешь о Светлом ордене и учении Высоких свидетелей. Ты веришь в них?
– Меня еще нужно убедить, – заметил я.
Тьерро задумался. Затем наклонился ко мне.
– Можно ли сигару?
Я нахмурился. Скверная идея, но отказывать грубо. Он взял из коробки пару, разжег обе, протянул одну мне.
– Я видел Светлую леди. И не просто проблеск – настоящее видение.
– Многие так говорят. Ну и что с того? Это поможет нам драться?
Тьерро внимательно рассмотрел сигару, глубоко затянулся, выдохнул облако дыма.
– Я тоже не верил. Но потом я увидел ее, и она исцелила меня своим огнем.
Я промолчал. Слушать в моем личном логове чужих людей, говорящих про Эзабет – это как шилом в хребет. А она там, в огне, потерянная, одинокая, загнанная в ловушку. Меня прямо скрутило от горя и боли – и от глубочайшей, лютой зависти. Эзабет никогда не приходила ко мне в яви. В полудреме я видел ее, она тянула ко мне руку, будто звала – но Тнота прав. Я вижу то, что хочу видеть. А такие, как Тьерро, смеют говорить о том, будто видели ее взаправду. Высокие свидетели. Счастливчики.
Мать их!
Между нами клубился дым, но моя сигара потеряла вкус. Я вдыхал мертвый пустой дым.
Когда впервые появился светлый призрак, Дантри отправился его искать. Людям вокруг Валенграда – там, где была сеть фоса – являлось видение женщины. Явления казались абсолютно случайными: то перепугавшийся пекарь, то часовой на стене, то клерк в Цитадели. Призрак выглядел лишь далеким эхо, отзвуком фос-разряда. Но затем пошли известия из далеких краев, и вообще отовсюду, где только была сеть фоса. И в шахте, и даже на корабле. Повсюду в городах-государствах Дортмарка люди видели Светлую леди, призрак в сиянии.
– Я понимаю, что тебе трудно это принять, – сказал Тьерро. – Но она пришла ко мне и вылечила меня, выжгла из меня темный яд, и я ощущаю ее в самой глубине сердца.
Он прижал ладонь к груди.
– Она сказала, что Великий шпиль должен быть готов для ее явления. Он нужен ей, чтобы родиться вновь.
Я тоже хотел верить во что-то большее, чем просто огонек в ночи. Я хотел верить в то, что Эзабет жива. Я гонялся за видениями и донимал тех, кто видел ее. И нашел лишь пустоту, эхо, тень, застрявшую в фос-сетях, застывшую в мгновение смерти. Если бы Эзабет осталась чем-то большим, то пришла бы ко мне, и не только в снах.
Тьерро выглядел настолько искренне верующим, что я не нашел слов. Одно дело верить, что тебе явилась Эзабет. Видений Светлой леди было столько, что разницы никакой, одним больше, одним меньше. Проповедники выли о своих видениях чуть ли не на каждом углу. Но никто раньше не заявлял о том, что слышал  Эзабет. Я настоящий циник, закаленный годами выслеживания шпионов, дезертиров и саботажников. Ложью меня не пробьешь, пусть и разукрашенной.
– …Если бы мы не были старыми друзьями, я бы уже поволок тебя в Мод, – наконец выговорил я. – Тебе стало лучше, и я искренне рад этому. Но если ты слышишь голоса, быть может, тебе лучше больше не курить травку?
Тьерро затянулся, выпустил густое облако дыма. Оно повисло между нами, затеняя лица.
– Скепсис вполне понятен. Но она не просто исцелила меня – она принесла мне дар.
Тьерро вытянул свободную руку ладонью вверх, и на ней вырос шарик бледно-голубого света – словно сгущенное облачко дыма, висящего между нами. Шарик слегка потрескивал, но очень тихо. Все полностью под контролем.
– Ты спиннер? – изумленно выдохнул я.
Невозможно. Способности спиннеров всегда проявляются в подростковом возрасте. Когда мы держались в Адрогорске, у Тьерро не было дара – в двадцать один год. Я молча глазел на невозможный шар света. Он колыхнулся, засветился золотом, описал круг по ладони. А Тьерро по-прежнему оставался спокойными и деловитым. Да уж, он умеет вежливо и мило давить на собеседника.
– Эзабет Танза была величайшим спиннером за много поколений, – сказал он. – Уникальные разум и мощь. До сих пор ходят легенды о том, что она творила во время Осады. Эзабет Танза исчезла в ночь активации Машины Ноля. В ту самую ночь, когда всех драджей в городе истребила буря света, которую никто так и не смог объяснить.
Он посмотрел мне прямо в глаза.
– Рихальт, скажи мне правду. Ведь это она. Светлая леди, дух в пламени – ведь это Эзабет Танза?
Я до боли стиснул зубы. Тьерро позволил деловой маске немного сползти и улыбнулся. Мое молчание было красноречивее любых слов.
– Не бойся, – тихо сказал он. – Твой секрет останется со мной. Я лишь хотел…
Дверь распахнулась, грохнула о стену. В гостиную ввалилась мокрая от пота Валия, сжимающая ладонью плечо. Платье было в крови.
– Накомо вырвался, – сказала она.

8

План побега Мароло Накомо не был шедевром планирования и ухищрений. Валия и пара моих «галок» под конвоем вели пленника по городу, Накомо выхватил из-за пояса кинжал и принялся кромсать налево и направо. Никто серьезно не пострадал, но крови пролилось много, и «галки» не смогли схватить беглеца. Одному он откромсал пару пальцев, второй уж точно в ближайшем будущем не выиграет конкурс красоты. Хотя он и так бы его не выиграл. Я попросил Амайру проводить Тьерро.
– Рихальт, спасибо, – сказал он на прощание. – Все станет лучше, уж поверь мне.
Мы пожали друг другу руки. Затем пришлось штопать Валию. Амайра принесла бинты, мы ждали хирурга, чтобы тот зашил рану – неглубокую, но рваную и грязную.
– Мне следовало быть осторожнее! – процедила Валия.
Неудача была для нее болезненней мелкой раны. Впрочем, угрызения совести тут вполне к месту, и я не стал утешать. Я так привык к успехам Валии с бумагами и числами, что доверил ей работу головореза. Валия не справилась – и виноват, собственно говоря, я.
– Если переживешь последствия своей ошибки, обязательно чему-нибудь научишься, – заметил я. – Мы его возьмем.
– Рихальт, прости, я запорола дело. Этого больше не случится.
– Не переживай и не казни себя. Отдохни и приведи себя в порядок. Мы предупредим сержантов у ворот. Накомо не уйдет из города.
Я собрал и отправил на поиски все наличные силы. Мы опросили знакомых и коллег Накомо по театру, но там он не появлялся уже несколько недель. После провала спектакля он стал нелюдимым. «Драни» Ненн наслаждались отпуском из Морока, но были счастливы вышибить пару дверей и перепугать сопливых актеришек, а в особенности за деньги. Я приставил соглядатая и к логову Накомо.
Я злился на себя. Ведь уже взял за глотку – и так бездарно упустил, позволил выскользнуть. Подчиненные чуяли мою злобу и держались подальше.
От маршала пришла просьба наведаться ближе к вечеру. Давандейн любила рассылать приказы так, будто это приглашения на летнюю вечеринку в саду: изысканная каллиграфия, надушенные конвертики. Но от моего веяло срочностью. Оно казалось, скорее, приказом, а не приглашением. Маршал знала, что я ненавижу, когда мной пытаются командовать. То есть Давандейн разозлилась или по уши застряла в чем-то. Я уже опрокинул полпузыря бренди и совсем не был расположен к разговорам, но меня встревожил тон приглашения. Ненн позвали тоже. Мы сидели вдвоем в приемной и ждали, пока Давандейн развлечется с очередными посетителями. Ненн не лыбилась и не сквернословила. Дурной признак.
– Что-то у меня неладно в кишках. И уже не первый день, – пожаловалась она.
– Наверное, это из-за твоих перцев, – предположил я. – Подпортила себе нутро.
Ненн не оставила привычки есть сырой красный перец, появившейся после того, как беднягу заштопал Саравор. Она нахмурилась, помяла живот в том месте, куда вошел клинок драджа.
– Не могу бросить. Тело знает, чего хочет.
– А чего хочет Давандейн?
– Провалиться мне, если знаю, – пожав плечами, буркнула Ненн.
Хм, что-то мою Ненн беспокоит всерьез. Я принялся настырничать, и наконец, вытащил признание.
– Боюсь я, когда так болит, – созналась Ненн.
– За что боишься?
– За то, что внутри меня. За то, что Саравор вытащил, и за то, что вставил. Может, я внутри совсем уж вся перековерканная и не такая. И толку не будет, в смысле, забеременеть, и всякое прочее.
Мы редко говорили о моей сделке с Саравором после того, как Ненн проткнули на Двенадцатой станции. Он был единственным колдуном, способным спасти мою Ненн. Я никогда не жалел о той сделке. Хотя Саравор – монстр, он спас моего лучшего друга. Но Саравор не был врачом. Он не ремонтировал человеческие части – он их заменял.
Я не умею говорить с людьми о том, что для них важно, и никогда не умел. А слова Ненн повисли между нами дерьмом и отравляли душу, пока я не выдержал и не брякнул:
– Так тебе не хватает мелких засранцев под ногами?
– Не знаю. Я уже слишком старая.
– Что-то ты не похожа на любящую маму, – заметил я. – Это твоя идея или чья-то еще?
Да, женщину, меньше пригодную для материнства, чем Ненн, еще поискать. С другой стороны, возможность родить дается не за заслуги. Под «кем-то еще» я имел в виду Бетча.
– Я просто подумываю об этом иногда. Знаешь, мне кажется, что я перед окном, и оно медленно закрывается, отнимает у меня свет.
Солдаты Морока, как правило, не слишком озабочены семьей и будущим. Они привыкают к опасности, свыкаются с мыслью о том, что, скорее всего, не дотянут до четвертого десятка. А когда дотягивают, сорок видится невозможно далекой целью. Тех, кто дотянул до шестидесяти, знает весь Валенград. А Ненн уже стукнуло тридцать. С возрастом люди становятся мягче – даже такие головорезы, как Ненн. У меня был шанс стать счастливым отцом, и я его упустил. Кое-кто не создан для отцовства, а кое-кто попросту недостоин.
Слуга провел нас на крышу Цитадели. Я обрадовался, что не пришлось продолжать разговор с Ненн. Я вряд ли мог сказать ей хоть что-нибудь дельное.
Ветер шел верховой, нес из Морока соленую химическую вонь. Ее не могли перешибить даже местные фабрики. Вонь Морока помогла мне проснуться, сбросить сраную сонливость с глаз и рассудка. Над нами мрачно высились башни Машины Ноля, похожие на клоунские колпаки: тихие, мертвые – но это до поры.
– Доложите мне об украденном, – сухо приказала Давандейн.
Маршал выглядела импозантно в белой блузе с высоким воротником, подтяжках и черных штанах до икр. Наверное, писк моды, еще не добравшийся до Границы. А еще эти ее тонкая тлеющая на ветру сигара, длинный мундштук и губы, выкрашенные в клубничный оттенок. Маршал одна, но ее дружная бригада боевых спиннеров неподалеку. Поодаль переговаривалась группка чиновников из Ордена инженеров эфира.
– Докладывать, в общем, и нечего, – ответил я. – Мне неприятно в этом признаваться – но факт. Мои люди раздают взятки по всем кварталам, но украденная вещь – не из того сорта, чтобы можно было тиснуть ее в подвальном ломбарде. Крали ради конкретной цели.
– Насколько серьезна опасность?
– Мы на Границе, – напомнила Ненн. – Это значит, в дерьме по горло.
Вряд ли маршал хотела услышать именно такой ответ, но она и не глянула на Ненн, уставилась на расколотое небо.
– Нужно больше сил? Мои спиннеры могут помочь? – спросила Давандейн.
– Нет, – отказался я. – Я справлюсь сам и верну украденное.
Я обещал не из ощущения ответственности за пропажу, а потому, что был ответственен за нее. Мерзлого ворона, чуть выдравшегося из моей руки, послали меня предупредить. Но птица запоздала и не смогла нормально передать сообщение. Я-то ожидал вестей от Вороньей лапы, но отчего птица не смогла вылезти сама? Тревожно. Не верится, что у старика иссякли силы или дела пошли наперекосяк. Но кто знает?
– Вряд ли стоило тащиться сюда только затем, чтобы сказать вам лишь это, – указала Ненн.
Когда ее выдернули и приказали явиться, она как раз выигрывала в шашки, и теперь сильно злилась.
– Не только для этого. Я хочу, чтобы вы присмотрели за Светлым орденом. Вы оба. Если они перейдут черту, возомнят о себе лишнего – давить без пощады. Они меня тревожат. Сильно.
Давандейн щелчком вышибла окурок из мундштука, вставила новую сигариллу. Я глянул на Ненн. Ей не очень нравилась маршал.
– Да они просто психи, – заметила Ненн.
Увы, как не крути, это не так. Тьерро меня напугал. Он умный человек, а в коммерции вообще гений. В студенческой молодости он любил выпить, пострелять, повеселиться с девушкой на балу, а потом и в постели. Не то чтобы мы с Тьерро были особенно близки, но я звал его другом. Однажды я ему здорово нагадил на одном из тех балов. Тем вечером я проиграл ему в карты, а девушка, которой он написал сотню любовных сонетов, пошла со мной. Я повел ее прочь и на прощание в насмешку отдал Тьерро честь. Я разозлил его – но Тьерро не вспылил, не вызвал меня на дуэль, как Тороло Манконо двумя годами позже. Бросать мне вызов было чистым безумием. Я уже тогда здорово вымахал и владел клинком намного лучше Тьерро. Тот не стал швырять свои честь и достоинство в костер, а остался спокойным и хладнокровным, проигнорировал колкость и взялся за другую девушку. Насколько я помню, он ее завоевал.
Если человек, способный на такой уровень самоконтроля даже в пьяном виде – искренний приверженец Светлой леди, это беспокоит меня куда сильнее, чем проповедники на улицах. Необразованные люди готовы поверить во все, что соответствует их вкусам, но подобных Тьерро в этом мире по-настоящему мало. Нет сомнений, ему известно то, о чем и не подозревают рядовые верующие. Тьерро – очевидная головная боль.
– Мне нужно знать, правду ли говорит Светлый орден, – сказала Давандейн.
Она выплевывала слова, будто они гнили у нее под языком.
– Сюда, к нам, явился их Высокий свидетель. Он объявил, что здесь начнется новый мировой порядок и восстановится справедливость. Я хочу знать, что он имеет в виду.
Ах, мы боимся за свою власть и положение.
– У Валии есть досье на них, – сообщил я. – Свидетелей всего четверо, они странствуют с проповедями по всем городам. Их трудно взять и трудно добыть о них достоверную информацию. Нам известны два имени: Валентия и Глаун. Но Свидетели путешествуют тайно. Я почти ничего о них не знаю. Известно лишь то, что через две недели они прибудут в Валенград.
– Светлый орден в опасной близости от открытого бунта, – сказала маршал. – Высокий свидетель нашел в городе много сторонников. Они безумствуют и льстят толпе, проповедуют революцию и власть праведных. Я хочу раздавить их.
– Но вы же не хотите оспаривать их религию, – заметила Ненн. – Если они окажутся правы, то вы попадете впросак и будете выглядеть глупо.
На этот раз Давандейн свирепо уставилась на мою Ненн. Да пусть пободаются. Я внезапно вспомнил то, как поднимались пузыри в зловонной жиже канала.
Ярость Давандейн уже не мог скрыть и макияж.
– Да пошло оно все! – выдохнула она. – Великий свидетель принесет нам беду. Я хочу хоть как-то обуздать Орден.
– Я слишком долго не обращал не него внимание, – признался я. – Его следовало обуздать до того, как он разросся до нынешних размеров. Их теперь многие тысячи.
Увы, я позволил личным делам повлиять на работу «Черных крыльев», не стал лезть к Ордену. Глупо. Может, Тьерро и поверил проповедям Свидетелей, но он же может ошибаться. Да он, несомненно, ошибается. Ну ведь правда же?
– Найдите мне то, что позволит их раздавить, – приказала Давандейн. – И выясните, что именно украли из склепа.
Мы спустились с крыши. Я обрадовался, что смог спрятаться от пронизывающего ветра.

9

Мы быстро ехали по улице, пепельный дождь шипел на фос-трубках. Когда вернусь в логово, придется смазывать доспехи. Конечно, на вид они донельзя крутые, но если не заботиться о снаряжении, оно быстро превращается в ржавую рухлядь.
– Народные волнения, статус «голубой», – заметил Тнота.
– Ты единственный, кто пользуется этими статусами. Я даже не знаю, что значит статус «голубой», – указал я.
– Это значит «народные волнения», – заметил Тнота и одарил меня самой раздражающей из своих безмятежных ухмылок.
Мы процокали мимо Помойки к Великому шпилю. Он тянулся в небо, будто хотел залезть в бело-бронзовую щель. Девять сотен футов – ни одна башня не имеет права быть настолько высокой. Инженеры Тьерро что-то сотворили с кованым фосом, крученой сталью, и башня пережила все недавние землетрясения. В последний раз трясло утром – небольшой толчок, но все были на нервах.
Тьерро был прав. Великий шпиль – изумительный памятник человеческому таланту. Некрасивый – слишком уж угловатый, – слишком уж практичный, но так легко представить себе пилигримов Светлого ордена, приближающихся к городу и видящих уходящую в расколотое небо башню. Когда прибудут Свидетели, то, наверное, запляшут джигу от восторга.
У основания башня насчитывала в ширину и длину по две сотни футов. Ради ее строительства пришлось снести немалую часть Помойки. Но никто не жалел о снесенных трущобах – по крайней мере, никто из тех, к чьим жалобам стоило бы прислушаться. Когда строительство завершится, башня станет величайшей мануфактурой фоса в княжествах. Фос потечет сквозь сотню линз к спиннерам внизу. «Вестланд Фронтир Трейдерз» сделает все для того, чтобы адекватно питать Машину Ноля. Ну, они в это верили. Я-то, само собой, знаю, в чем тут дело.
На площади перед большими двойными дверями, ведущими в Шпиль, собралась толпа. Зеваки обычно страдают, когда дело идет наперекосяк, и попадают под горячую руку, поэтому на площади стояли, в основном, инженеры, каменщики и плотники. Они держали в руках свои молотки и пилы, стояли, сбившись в группки. Работники были самых разных рас, с разными оттенками кожи: их собрали со всего мира, чтобы воздвигнуть Великий шпиль лишь за несколько лет. Скоро прибудет новая смена, и на площади станет еще тесней.
К открытым дверям Шпиля нестройно промаршировала группка людей с мушкетами на плечах. Во главе ее я с удивлением обнаружил губернатора Тьерро. А не следовало удивляться – это же его Шпиль. Я пришпорил Сокола и поехал наперерез.
– Губернатор, в чем дело? – осведомился я.
– Почти час назад в башню вторглось существо из Морока, и я собираюсь выбить его оттуда, – очень серьезно ответил он, по обыкновению сосредоточенный, собранный, весь – деловитость и власть.
Он был в полированных, изукрашенных гравировками доспехах, как приличествует его статусу, и носил оружие – не обыденные сталь или порох, а портупею боевого спиннера крест-накрест через плечи, на поясе – пара канистр с фосом.
Я как раз перетряхивал своих шептунов в поисках слухов о Накомо, когда мне пришло такое же известие. Но за все свое время на Границе я никогда не встречался с тем, чтобы монстр из Морока пролазил в город – ну, если не считать «малыша» Глека.
– Ну, так подожди солдат Цитадели, – посоветовал я. – Если тварь из Морока, то, какой бы она ни была, у цитадельных уйма опыта как раз с такими.
Я осмотрел охранников Тьерро. Почти сплошь наемники компании, но и несколько желтых капюшонов Светлого ордена: фанатики с оружием в руках. Мягко говоря, не самые лучшие резервы.
– Нужно было привести боевых спиннеров Давандейн, – заметил Тнота, хотя я проинформировал всех, кого следовало, о способностях Тьерро.
В том числе и Тноту.
Тьерро не понравился непрошеный совет от обделенного чинами простолюдина. Он презрительно глянул на моего беднягу, выглядящего так, будто он только что вывалился из постели в случайную груду разномастной одежды.
– Мы идем сейчас, – твердо объявил Тьерро. – Каждая минута без работы стоит компании тысяч марок.
– Но ты не знаешь, с чем имеешь дело, – указал я. – Ты уже давно не водился с тварями, выползающими из Морока.
– Уж поверь мне, Рихальт, монстров я навидался достаточно. Те, кто его видел, описывают его как человека без лица. Работники убежали, а я бессмысленно сжигаю деньги, пока стою здесь. Если уж мы управлялись с бутылями того «сорок девятого» и оставались на ногах, уж думаю, управимся и с тем, кто потерял лицо. К тому же, у меня хорошие люди. Крепкие.
Я глянул на них еще раз. Двадцать-тридцать лет, снаряжены средне: что-то старое, что-то новое. Совсем никудышных не видно, но присущей профессионалам суровости и крутости не видно тоже. Половина – артиллерия. И вот тогда я заметил серебряный блеск. Светострелы. Целых шесть. Тнота тоже их заметил. Трубки и провода соединяют стволы с канистрами фоса, поджигающего заряд. Все, кто со светострелами – в желтых капюшонах. Я ничего не сказал и постарался остаться равнодушным, но Тнота заметил и значительно посмотрел на меня.
– Да, выглядят крепкими, – подтвердил я. – Сгодятся.
Стражники прямо расцвели от гордости, задвигали своими дерьмовыми светострелами. Тьерро был абсолютно спокоен, словно мы обсуждали цену на пшеницу. Люди вроде него не боятся ночи. Когда ты хозяин над всем и вся, считаешь себя неуязвимым.
– Я пойду с тобой, – решил я, и Тьерро кивнул.
– Тнота, а ты как? – спросил я.
– Кто-то должен остаться и разобраться с «голубым» статусом.
– Что за «голубой» статус? – осведомился Тьерро.
– Народные волнения, – проворчал я.
Я осмотрел пистолеты, проверил замок и взвел курки. У моих пистолетов стволы длиной в мое предплечье, а у меня оно длинней, чем у многих. Тяжелые, дорогие штуки с ореховым ложем, гравировкой и кремневыми замками. И это при том, что я вроде искренне не люблю финтифлюшек – а тут и глазом не успел моргнуть, как их полный дом.
Великий шпиль окружала широкая площадь, загроможденная пирамидами строительного камня и балок, нужных для быстрой работы. Толпы людей в тяжелых кожаных фартуках, с волосами, вздыбленными от статического заряда, смотрели, как мы идем к дверям. Я лязгал доспехами впереди. Изогнутые пластины прикрывали почти все мягкие места, на плече – алебарда, на боку меч, и пистолеты на перевязи. В общем, стандартный набор для охоты на монстров.
Когда мы поднялись по широкой лестнице, я с робкой надеждой спросил:
– Может, он на первом этаже?
– Когда сбежали рабочие, тварь шла наверх, – указал Тьерро.
Он повернул тумблер на канистре с фосом, и замигал огонек. Значит, взвел.
– Ребята, готовьте оружие, – велел он затем.
Он не служит в армии так давно, но сохранил умение командовать. Учитывая его таланты и успехи, здесь он наверняка бы стал маршалом Границы – если бы не Андрогорск.
– Но только держите эти светострельные штуки подальше от меня, – буркнул я. – Если меня и грохнут сегодня, так лучше безликий монстр, чем взрывающаяся труба с фосом.
– Капитан, верные свету его не боятся, – объявил солдат под одобрительный гомон коллег. – Это оружие святое. Оно черпает силу Светлой леди.
Ружья, питаемые светом. Ну да, самое подходящее оружие для такой веры. Сразу вспомнились убийцы Левана Оста. Вряд ли здешняя стража как-то связана с ними, пусть и пользуется таким же оружием. Но Девлен Майль мог быть в Светлом ордене. Девлен был отчаянным и не очень умным типом, а такие легко обращаются к религии.
Над этим стоило бы поразмыслить, не околачивайся поблизости монстр.
– Тогда не машите им почем зря, – держась на почтительном расстоянии, буркнул я.
Двери были открыты. Я позволил страже войти первой. Никогда не знаешь, что тебя ждет внутри.
Великий шпиль еще не работал. Его не закончили: сырой кирпич, никаких панелей или штукатурки. Это только скелет чудовища. Дыры в потолке предназначались для огромных линз, некоторые – аж в пятнадцать футов диаметром. Старая задумка, план умершего два века назад ученого, наконец, претворенный в жизнь благодаря толстому кошельку компании. Любопытно, станет ли новая мельница лучшим местом для несчастных бедолаг, плетущих свет? Эзабет жалела их, и я не забыл ее рассказ о подруге, заработавшейся до смерти.
Глядя на Великий шпиль изнутри, я понял, что недавние землетрясения попросту прошли для него незаметно. Он казался таким мощным и устойчивым, что из-за содроганий земли с него даже пыль не слетела.
Первый этаж с высоченным потолком был просторным и совершенно пустым, если не считать стройматериалов.
– Обыскать все этажи! – приказал Тьерро. – Быстро! Время не ждет.
Скелет Великого шпиля уже стоял на месте, но работы еще оставалось очень много. Вокруг – сплошь голый камень, его просторы и массивы, и оттого оддавалось звучное эхо. Винтовая лестница вела наверх. В шпиле предусматривалась питаемая фосом платформа в закрытой шахте для перевозки между этажами людей и оборудования, но Тьерро сказал, что платформу еще не задействовали. То есть мне придется ползти весь путь наверх в доспехах. Если тварь забралась под самую крышу, моя больная нога к ночи меня прикончит.
– Да мы целый день будем лазить, – буркнул я, когда мы забрались на пятый этаж.
Я обливался потом под железной броней и очень жалел о том, что надел ее. Где ты, молодость. А Тьерро держался молодцом.
– Разумная мысль, – отметил он. – Мы разделимся. Если будем действовать группами по четыре человека, сможет просматривать по три этажа сразу.
Кажется, наемники Тьерро не посчитали его идею такой уж блестящей. Самое безопасное в такой ситуации – спуститься и прислать сюда тысячу гренадеров с боевыми спиннерами. Но теперь уже слишком поздно. Чем бы ни была тварь, рабочих она не убила. Ну, по крайней мере, мне об этом не сказали. Тьерро ощутил напряжение своей команды и толкнул речь.
– Каждая проведенная здесь минута – это минута без работы. А Светлой леди нужен Великий шпиль!
– За Светлую леди! – в унисон заорали типы в капюшонах.
Ничего тупее я за сегодняшний день не слышал. Стражники без капюшонов или отвернулись, или подхватили клич, хотя и без великой радости.
– Бастиан, Элта, Хемли – идите с капитаном «Черных крыльев». Вы трое – на седьмой этаж. Остальные со мной – на восьмой. Встреча на лестнице после каждой проверки. Леди грядет!
– Леди грядет, – склонив головы, повторили стражники.
Я запыхтел от злости и затопал вверх по лестнице. За мной пошли пара мужчин и женщина, у двоих – светострелы. Стрелки держали оружие с большой осторожностью. Может, из религиозного чувства, но все равно приятно видеть, что светострелы не бьют о стены и не трясут.
Провалиться сквозь дырку в полу и то лучше, чем вплавиться в собственное оружие.
Мы пошли по коридору шестого этажа. В воздухе висела мелкая каменная пыль. Нас припудрило белым порошком.
– У вас есть опыт в битвах с монстрами? – осведомился я.
– Нет, сэр, – ответил Бастиан. – Перед видением я был учеником часовщика.
Похоже, ему за двадцать, но лицом сущий подросток. Элта могла быть музыкантом, Хемли следовало бы пасти коров на лугах с густой высокой травой. Может, мои солдаты несли оружие так бережно вовсе не из суеверного почтения, а из банального неумения обращаться с ним. Они зеленей, чем летняя травка. Проку с них примерно столько же. Слава духам, что хоть знают, с какого концы вылетает пуля – и на том спасибо.
– Вы не солдаты, – заключил я.
Не самое лучшее время, чтобы расшатывать их уверенность в себе, но идти в бой с новичками за спиной – самый верный способ получить в эту самую спину меч.
– Мы – народное ополчение, – объявила Элта.
– Да хоть акробаты и укротители гусей. Главное, что вы – не солдаты. Вы хоть представляете, как пользоваться мечами?
– Я представляю, – с энтузиазмом объявил Бастиан.
От него и его колючей бороденки так и разило уверенностью в своей правоте. Я покачал головой. Само собой, тут непонятно, чего ожидать, и потому Тьерро забрал лучших с собой, а мне оставил худших из худших.
Я вышел в зал первым с алебардой на плече и пистолетом в левой руке, прошипел своим несмышленышам, чтобы держались потише, и пошел осматривать комнаты и коридоры. Честно говоря, первый визит в Великий шпиль по-настоящему впечатлял.
Но в комнатах оказались только окурки, крошки от пирога да желтые пятна мочи рабочих. В большинстве комнат – дыры в полу и потолке да полусобранные крепления для гигантских линз. Пусто. Но нервы все равно будто струны. Я чуть из штанов не выскочил, когда надо мной вдруг высунулась чья-то рожа. Оказалось, тип из команды Тьерро вздумал проверить, что там внизу.
– И как же так получилось, что ты с оружием в руках стоишь за Вестланд? – спросил я потом у Бастиана. – У тебя акцент Вайтланда. Ты не здешний.
– Я стою за Светлую леди и Свидетелей.
– Само собой. Я и спросил, почему ты стоишь за них.
– Я видел ее прямо в моем доме, – торжественно сообщил Бастиан. – Она выглядела такой печальной. Я сразу понял, что это та самая Светлая леди, и она выбрала меня, а не братьев, а их целых шесть.
– Я тоже видела ее, и ясно, как днем, – добавил Элта.
Мы шли мимо разбросанных инструментов и пустующих верстаков. Это место должно звенеть от резцов, мастерков и жужжащих пил на фосе. В пустоте становилось до странности одиноко. Я завернул за угол, осмотрелся. Никого и ничего.
– А ты как? – спросил я у Хемли. – Тоже видел Светлую леди?
Он был самый сдержанный, и я думал, что от него может быть хоть капля толка в потасовке. И в руках он держал не светострел, а мушкет с зажженным фитилем, и потому нравился мне еще больше.
– Пока нет. Но Свидетель сказал, что со временем все увидим, – с не меньшей уверенностью, чем другие, заявил он.
Акцент у него был душераздирающе сельский, откуда-то из тех мест, где подоить корову – главное событие дня, а уж про упавшее в лесу дерево говорят годами.
Я высунулся из-за угла, выставив вперед пистолет. Никого.
– Так что же ты здесь делаешь? – спросил я.
– Орденские пришли звать к себе, говорили много хорошего. Деньги-то совсем не так, как надо, вокруг бегут. У одного из тысячи богатства больше, чем у остальных вместе взятых, и даже если кто пробует подняться, титула ему не видать. Здесь-то, на Границе, оно все важное, я понимаю, и Шпиль, и стена с солдатами, а у нас народ задавили налогами, князья пьют шипучку из брильянтовых бокалов, и так оно нельзя.
– Думаешь, революция тут готовится, потому и пришел?
– Думаю, что Светлая леди – знак того, что придут лучшие времена.
У меня мимо воли мелькнула предательская надежда на его правоту.
– Но ты сам еще не веришь?
– Конечно, он верит, – свирепо буркнул Бастиан.
– Ну конечно, – подтвердил Хемли, хотя, по-моему, не слишком убедительно. – Люди ее видели, чего уж тут. Много людей, они добрые, честные люди. Верю им.
Он пожал плечами. Похоже, вера его не слишком волновала.
Когда мы уже заканчивали с проверкой, сверху глухо и мощно бухнуло. С потолка и в дыру полетела мелкая пыль.
Мы побежали назад, встретились на лестнице с Тьерро и его группой. Та прежде была будто в набожном трансе, а теперь оживилась – на лбах капли пота, пальцы нервно шевелятся у крючков.
– Выше, – заключил Тьерро.
– Выше, – согласился я.
Семьдесят пять гребаных этажей. Я выкинул алебарду, пожалел о том, что надел доспехи. Ноги ныли, старая рана колола в самую кость. Бегать по лестницам – забава для молодежи. К тому времени, как мы увидели дневной свет, я уже промок насквозь от пота и выпускал изо рта пар.
На крышу я выбрался последним.
Крыша Великого шпиля была огромной пустой платформой из идеально прозрачного, закаленного фосом стекла с низкой стеной по периметру. Сквозь три фута стекла я отчетливо видел пол этажом ниже и дыру для линзы. Ступать на стекло было страшновато – будто на идеально спокойную поверхность пруда. Единственное устройство на крыше – «Железное Солнце» посередине, двадцатифутовый черный шар с поверхностью из перекрывающихся металлических оболочек, водруженный на пьедестал. От него шел дым. Стекло вокруг потрескалось, валялись плавленые осколки. Вопреки сильному ветру, пахло горелым порохом. Большинство солдат собралось на другой стороне «Железного Солнца», кто-то на коленях, кто-то стоя, и все нацелили ружья на одинокую фигуру у стены.
Знакомую фигуру в длинной белой ночной сорочке, трепетавшей на ветру – той самой, в которой мы арестовали его. Плечи ходили ходуном – бедняга не мог отдышаться. Я с легкостью узнал его и со спины. Мароло Накомо, звезда сцены и предатель Границы, стоял у проломленной в стене дыры и глядел на Валенград.
Солдаты Тьерро окружили Мароло, но не приближались. Судорожно хватая ртом воздух, я приковылял к ним. Честно говоря, не я один задыхался и обливался потом. Чертовски долгий подъем.
– Сэр, что теперь? – спросил солдат.
Тип с взведенным, готовым к стрельбе светострелом. На мгновение я решил, что он обращается ко мне, но нет – все глядели на Тьерро. А тот шагнул вперед, выглядя очень уверенным в себе.
– Эй, вы там, слышите меня? – крикнул он. – Вы можете говорить?
– Полегче, – тихо проворчал я. – Это человек мне нужен живым.
Судьба – капризный комедиант. Она вернула мне единственный ключ к убийству Левана Оста и похищению Ока Шавады и поместила этот ключ на край обрыва в тысячу футов. Человек в положении Накомо мог бы предпочесть быстрый путь вниз белой камере и новым допросам, но если актер и заметил нас, то не подавал виду. Его плечи дрожали. Его Ступни касались самого края. Сильный порыв ветра – и Накомо полетит на площадь внизу.
– Он делал что-нибудь с тех пор, как ты поднялся сюда? – спросил я у Тьерро.
Вот же хрень. У меня прямо течет с подбородка, а Тьерро хоть бы подмок.
– Нет, он просто стоит.
– Что причинило ущерб?
– Не знаю. Но что бы это ни было, оно нас тормозит. Оружие на изготовку!
Охранники неуклюже нацелили ружья в спину Накомо.
– Он забрал мое лицо, – не оборачиваясь, сказал Накомо. – А я не хотел отдавать ему свое лицо.
– Накомо, послушай меня! – крикнул я.
Тьерро удивленно глянул в мою сторону, но тут же снова уставился на актера.
– Ты знаешь его?
– Оставь его мне, – сказал я.
На белой рубахе Накомо – потеки крови. Наверное, часть ее – от моих «галок» и Валии. Как-то само собой до боли стиснулись зубы.
– Я не хотел делать ничего плохого, – признался Накомо. – Я не хотел ни во что вмешаться. Я же не плохой человек.
Ветер уносил его негромкие слова – почти не разобрать.
– Отойди от края и положи наземь оружие, если оно у тебя есть! – крикнул я. – Ты же еще под арестом.
Он не ответил.
– Накомо, ты же знаешь, кто я! Повернись. Медленно.
– Капитан Галхэрроу, я знаю вас. Вы – поступь смерти для таких, как я. Они сказали, что я слишком стар, чтобы играть Лейонара. Слишком стар! В конце концов, сцена предает всех нас. Я хотел все начать заново. Преподать критикам урок, и вернуться в Леннисград. Какое тщеславие. И за него мне сейчас умирать – и за мое бесполезное лицо.
– Что за чушь он несет? – пробормотал Тьерро.
Я пожал плечами. Похоже, актер вот-вот совершит большую глупость, и стоит там, где эту глупость учинить слишком легко. Он же знает: как только я вытяну из него сведения, я его повешу. Но почему он выбрал крышу вместо веревки? Кому-то надо подойти и оттащить его. А доверить это дело некому. Я достал пистолет, взвел курок и ступил вперед. Надо занять Накомо разговором, отвлечь от мыслей о глупости. Если он надумает взбрыкнуть, то я не узнаю, на кого он работает и куда делось Око после того, как покинуло его дом.
– Что не так с твоим лицом?
– Все было так, и я теперь понимаю это. У меня просто было мое старое лицо. Но надо мной насмехались в новостных листках, звали старым уродом. Мне надо было сделать хоть что-нибудь. И вот юноша… я сказал, что хочу быть похожим на него. Я не знал, что эта тварь сделает с юношей… а когда узнал, не захотел больше носить это лицо. Но что я мог поделать? А когда я подвел его, он забрал лицо.
Да, когда мы арестовывали его, он выглядел необычно для своих лет. А я ведь должен был увидеть и понять.
– Кто забрал назад? Кто сделал это с тобой? – крикнул я.
Но я уже знал ответ. Только один чертов колдун клеит куски одного человека на другого.
Нет. Невозможно. Это должно быть недоразумение. Ошибка. Потому что невозможно и немыслимо.
Накомо дико и страшно захохотал, затряс плечами.
– Но я посмеюсь последним! – крикнул он. – Я не достанусь никому из вас! Не он, и не ты, и никто из прочих ублюдков больше не унизит меня. Я стану настоящим Лейонаром и паду вместе с башней!
Хотя он нес бессвязную чушь, у меня встали дыбом волосы на загривке. Накомо спятил – но мы-то стояли на огромном куске стекла, а недавно очень громко бухнуло. Накомо безумно захихикал, и сквозь его смех раздалось шипение, будто от разозленного кота.
Зажженный фитиль.
Я сощурился, нацелил оба пистолета и выстрелил. Один – осечка. Искра от кремня не зажгла порох на полке. Но второй грохнул. Пуля угодила в плечо. Я целил не туда, но пистолет на большом расстоянии – штука ненадежная. Хоть мои и сделали на заказ, гораздо больше и мощней обычных, большие пули, много пороха – настоящие убийцы монстров. От удара Накомо развернуло, из дернувшейся руки вылетело и шлепнулось на стекло что-то мокрое и рваное. Маска. Нет, лицо.  Настоящее.
Понятно, отчего беднягу приняли за монстра. Вокруг глаз – мокрое живое мясо, на месте щек – подтекающая черная гниль, вокруг челюсти и лба толстые бугры запекшейся крови и гноя. Кровь сочилась из глубоких порезов вокруг лица, из трещин в крошащейся черной корке. Ярко белели зубы безгубого рта, глаза без век налились кровью, дико дергались в такт безумному хохоту. Может, Накомо сошел с ума от боли? С трясущейся челюсти брызгала кровавая жижа.
Жуткий кошмар на месте лица отвлек меня, и я не сразу заметил гранату в руке, черный железный шар размером с грейпфрут, с длинным дымящимся фитилем. Такие гранаты набивают особым разрывным порохом, мощной взрывчаткой. А на поясе висели еще две бомбы. Когда взорвется первая, детонируют и они.
Искры ползли по шнуру, Накомо смеялся, в театральном жесте воздел руку к небу.
– Я не предал, и никогда не был предателем. Но посмотрите, что он сделал со мной! – Накомо царственно поднял бомбу, словно державу. – Монстр думал управлять мною, великим Мароло Накомо. Но я пресек то, что он сделал со мной, и ухожу со сцены по своей воле. Я не марионетка – я творец.  Это критики хотели видеть настоящего Лейонара – так вот я стою здесь. Глядите же, я сокрушу эту башню. Вот он, финальный триумф величайшего актера эпохи.
– Огонь! Огонь!! – заревел Тьерро.
Хором рявкнули мушкеты и светострелы, но в актера угодила всего-то пара пуль. Накомо покачнулся, но не упал. Тьерро задушенно вскрикнул. На его ладони пылал шар света, но Тьерро не торопился швырять его. От светового разряда гранаты могли детонировать и повредить стеклянную платформу. А тогда мы все отправились бы вниз вместе с Накомо.
Он поднял железный шар над головой.
У меня сложные отношения с геройством. Я шлепнулся на стекло. Но Бастиан, почитатель Светлой леди и бывший подмастерье часовщика, решил совершить самое большое геройство своей жизни. Он выпустил из рук оружие и побежал к безлицему актеру, столкнулся с ним, и оба полетели в небо. Они зависли там на кратчайшее мгновение – а потом исчезли.
Когда спустя несколько секунд раздался взрыв, он показался мне отдаленнее, чем следовало ожидать. Громкий, но бессильный хлопок, а не оглушительный гром.
– О, Светлая леди! Он спас нас всех! – охнула Элта.
– Леди овеяла его своим дыханием, – пробормотал кто-то.
Губернатор Тьерро поступил, как я – бросился на пол. Теперь его чудесный белый кафтан был испачкан серой цементной пылью, она забилась в брови и в волосы.
– Бастиан спас всех, – вытирая слезы с глаз, выговорила Элта. – Настоящий герой! Он столько ехал и шел к нам, чтобы так вот… О, святая Леди!
Храбрый юный Бастиан вышиб мою добычу с платформы и взорвался вместе с Накомо несколькими этажами ниже. Я выглянул наружу. От обоих осталось, главным образом, жиденькое красное пятно на серых камнях в тысяче футов внизу.
Тьерро подошел к Элте и крепко обнял ее пыльной рукой.
– Он был  героем, – тихо произнес Тьерро. – Высокий свидетель узнает его имя. Бастиана запомнят.
Идиоты вокруг закивали и одобрительно забормотали. Вера в Светлую леди их утешала. Честно говоря, утешиться было самое время.
Я заковылял к влажному ошметку, оброненному актером. И как же надо довести человека, чтобы он вырезал себе лицо?
Увы, Мароло Накомо удрал от меня – в гораздо худшее место.

10

– Полное дерьмо, – спустившись, сообщил я Тноте.
Дождь уже превратился в мельчайшую морось, воздух стал тяжелым от влаги. У меня тряслись руки. То, что я понял на крыше, не укладывалось в голове. Я пытался убедить себя, что ошибся. Я не хотел оказаться правым. Я отчаянно храбрился перед самим собой.
– Большой Пес говорит, что люди не должны летать, – указал Тнота. – Отчего они сделали «бух»?
– От желания красиво уйти со сцены и парочки гранат. Гребаные актеры, – выговорил я и вздрогнул. – Определенно могу сказать одно: можно уже не искать Мароло Накомо.
– Раньше я толком и не видел его, – почесав лоб, сообщил Тнота. – Но сейчас его как-то слишком много в поле зрения.
Тут не поспоришь. Красным дождиком обдало изрядную часть улицы. Народ вокруг был покрыт телесной жижей.
Под бдительным надзором Тьерро прорабы уже загоняли людей внутрь или скакали по лесам. Да уж, не терять ни минуты и ни пенни. Встреча с безлицым не прошла для губернатора бесследно, он сильно побледнел, но стоически погонял людей.
Мой рассудок скакал от одной невозможности к другой, пытаясь опровергнуть то, что я видел своими глазами. Ну должно же быть другое объяснение!
Мой взгляд снова притянули светострелы с их серебряными дулами, оружие охранников Тьерро. Девлен Майль носил такой в ночь, когда убили Левана Оста. Верующие говорили, это святое оружие. Мог ли Майль быть в Светлом ордене? А если был, то что с того? Верующих в городе тысячи, они стекаются со всех городов. Зацепка гнилая. Взорвавшийся герой Бастиан добровольно отдал жизнь за Великий шпиль. Бастиан яростно и простодушно верил и вряд ли мог обманывать меня. Девлен Майль не был похож на того, кто верит в справедливость и новый мировой порядок. Он был похож на кусок дерьма, думающий только о себе и ни о ком другом. Потому я и пристрелил его.
Я попытался представить, как Тьерро приказывает своим людям убрать Левана Оста, переговаривается с «малышами», давит на Мароло Накомо, заставляет уничтожить тот самый шпиль, который сам и строит. Не представлялось. Тьерро верил по-настоящему. Без доли фанатизма он не вложил бы столько денег, и служил он только Светлой леди. А Накомо посылали отыскать навигатора, пообщаться с предателями, потом спрятать Око Шавады. Накомо сбежал, и кто-то срезал его лицо. Черта с два он бы учинил такое над собой сам. И что он бормотал? «Когда я подвел его, он забрал лицо» .
Неизбежный вывод бил в мозг кувалдой. Я продолжал повторять себе, что это невозможно, это не он. Но я знал, какую сделку заключил Мароло Накомо.
И я знал теперь, как Девлен Майль восстал из мертвых.
Я смирился с выводом, и меня окатило таким страхом, что я слегка напустил в штаны.
Но я взял себя в руки. Потряс головой, чтобы сбросить страх и всю мрачную мерзость, полезшую из памяти.
– Босс, все в порядке? – озабоченно поинтересовался Тнота.
– Не знаю, – бросил я, оставил Тноту на площади и поспешил в город.
Накомо уже бесполезен. Надо отыскать труп.
Бедняцкое кладбище располагалось на краю города. Нищих чурались за их нищету даже после смерти. Я поехал туда на Соколе, отличном коне для городской спешки. Конь имел копыта размером в обеденные тарелки и привычку кусаться. Люди обычно торопились убраться с дороги. Во рту по-прежнему ощущался привкус гнуси, не отпускавший меня после купания в канале. Края ногтей тоже сохранили фиолетовый оттенок. Плавание в черной воде не пошло мне на пользу.
Смотрительница кладбища без возражений пустила меня за железную решетчатую изгородь. Если кто-то хочет поглядеть на тела настолько ничтожные, что их свалили скопом в общую могилу – пожалуйста. Смотрительница проводила меня в холодный подвал и освещала путь старой доброй масляной лампой. Внутри висел тяжелый туман. Его нагоняло сквозь вентиляцию, будто нарочно добавляло ужаса в холодный мрачный дом мертвых. Но мне нипочем мертвые. Тьфу.
Смотритель справилась с книгой, затем пошла вдоль ряда проходов в узкие комнаты со сводчатыми крышами. В комнатах на ветхих столах лежали трупы. Некоторые мертвые остались в том, в чем умерли, остальных обмыли и обрядили в то, что семья могла позволить себе выбросить в землю. Трупы лежали до тех пор, пока кто-нибудь не оплачивал похороны или пока тело не разлагалось до состояния, позволяющего выбросить останки в канализацию. Смотрительница остановилась у ниши, где на грозящем развалиться столе лежали кучей целых шесть тел.
– Что именно вы хотите с ним сделать?
– Проверить, на самом ли деле он умер.
Смотрительница фыркнула.
– Тут все мертвые.
– Надеюсь.
– Ну, можете оставаться столько, сколько захотите. Вряд ли кто-нибудь решит потревожить этот народец. Но не делайте ничего эдакого, хорошо? Босс иногда заходит и может заглянуть сюда. Так что ничего эдакого.
– Ну конечно, ничего эдакого, – пообещал я.
Шесть трупов лежали пирамидой. Прошло две недели с тех пор, как я во второй раз убил Девлена Майля. Трупы люто смердели. Смерть раскрасила их в гнусные гнилостные цвета. Скользкая кожа болталась на мясе и легко отслаивалась, когда я пихал трупы, сбрасывал на пол, чтобы добраться до Майля в самом низу. Зубы вываливались из открытых ртов, рассыпались по полу, будто горох. Один мертвец протяжно и мокро пукнул, но это нормально для мертвых такого возраста. И все-таки здорово, что я пошел сюда натощак.
Сердце колотилось барабаном. Сейчас я все увижу. И все докажу.
Тело Майля было в лучшей форме, чем остальные. Для двухнедельного гнилья выглядело здорово. В тусклом свете лампы и не скажешь, пожелтел он или нет. Но досталось ему крепко. Куртку разорвало и сожгло, из плоти еще торчали куски взорвавшегося фос-резервуара.
Я узнал Девлена только по внушительному родимому пятну на лице. Я только что встретил человека с отрезанным лицом. Кому и зачем нужно отрезать человеку лицо? Не для того ли, чтобы прилепить кому-то другому?
Я повернул голову трупа и увидел. Совпало очень хорошо, оттенки кожи почти не отличались. Но размер немного подвел. Кожа тянется до известного предела. Вдоль едва заметной линии изменился угол щетины. Черт возьми, я был прав. Я и в самом деле  убил Девлена Майля. Человек с взорвавшимся светострелом просто носил чужое лицо.
Колокол зазвонил в моей голове в последний раз. Все один к одному.
– Саравор, – выговорил я в туманную темноту.
Я хотел бы ошибаться, но последняя надежда на ошибку разлетелась вдребезги.
У человека есть масса причин сменить лицо. Мароло Накомо сменил свое, потому что жаждал юности. Убийца, носивший лицо Девлена Майля, наверняка был профи, хотел стереть прошлое, движением скальпеля убрать из истории свои грехи. А Майль стал дешевым источником телесных частей, гниющим в бедняцком склепе.
А ведь не так уж просто набрать профессиональных убийц, не желающих быть узнанными.
Здесь воняет Саравором. Он вернулся, обтяпывает дела в моем городе, но теперь не просто штопает обратившихся. Они у него теперь делают грязную работенку – несомненно, часть большой интриги. Он подрядил не-Девлена-Майля на убийство Левана Оста взамен за лицо, потому что вел переговоры с «малышами», а отколовшийся Леван Ост мог навести на Саравора. А если Накомо прятал Око Шавады в подвале, то теперь оно – у Саравора.
Если не считать Глубинных королей, оно просто не могло попасть в худшие руки.
Я оставил тела на полу и взбежал вверх по лестнице. Скверно бросать их так, но тащить гниль назад, на стол… бр-р.
Саравор – это жуть. Он пугал меня и тогда, когда я платил за его услуги. Признать этот страх – не трусость, как не трусость и бояться приливной волны. Саравор – мощь и гений. И садизм. Когда он тягался с Малдоном, и его сила плескалась внутри моего черепа, я сделал немыслимое: я позволил Саравору и его серым детям забрать у Малдона толику мощи Глубинного короля. Крошечную частичку сущности того, что составляло Шаваду.
А в той частичке было много силы.
Когда я вел Сокола с кладбища, мои руки тряслись. Надо было хорошенько подумать – а значит хорошенько выпить. Я завернул в бар и хлестал бренди до тех пор, пока бар не закрылся, и меня не выпроводили на улицу. Была глухая ночь, смог не рассеялся, так что я шел домой сквозь плотное серое облако, пока не уткнулся в перекресток.
Если свернуть налево, то еще пара поворотов – и я дома. Нынче у меня роскошный дом. Большой. Я не был там уже две недели. Я нанял служанку, и она живет там одна, будто зажиточная, но покинутая любовница. Поворот за поворотом – и я снова в офисе. Уже за одиннадцать, слишком поздно для того, чтобы бросать вечернюю выпивку. Но если учесть, когда я начал…
Страх и возбуждение отхлынули, подступила усталость. Большая кровать в доме пустая и холодная. Вряд ли служанка подложила туда грелку. А в офисе тепло. В общем, все очевидно.
Я поднялся по лестнице со всей осторожностью, на которую способен пьяный мужлан весом в три сотни фунтов. Мне не нравится вонь ламп на китовом жире, так что я зажег свечи. Свет от них теплее. Малдон уже оставил список на моем столе и уж точно разошелся вволю: медная проволока, канистры, дерево, бронзовые трубки. Плюсом к этому набор инструментов, пара окуляров с линзами, какие используют «таланты», оборудование для кузни и дюжина нарезных ружейных стволов. Конечно, все нетрудно достать, но ружейные стволы чертовски дорогие. А мысль о кузне под моим офисом, да еще о постоянно пьяном Малдоне в ней…
Я вздохнул и потер пересохшие больные глаза. Можно было бы подумать, что Малдон оборудует ткацкий станок света или что-то похожее, но когда Шавада вторгся в разум Глека, то забрал способность плести свет. Не знаю, почему, но драджи умеют плести свет не лучше, чем наши колдуны – запускать психочервей. Может, близость к свету не совместима с настолько темными тварями? Трудно сказать. Малдон – единственный спиннер, оказавшийся в такой ситуации.
Да, список покупок моего безумного недо-ребенка уж больно небезопасен. Я-то закуплю все нужное, пусть дитя потешится вволю и хоть чем-то займется, но пусть возится не здесь, а в моем доме. Нельзя рисковать офисом. Я написал бумажку для бухгалтерии. Пусть найдут приличных мастеров и выдадут им нужную сумму. Если Малдон увлечется хоть чем-то, глядишь, не станет кончать с собой.
Я зевнул. Эх, где ты, молодость? День беготни по лестницам и тяжелого питья стал жутко утомлять. Я выбрался из доспехов и при том ужасно лязгал.
Не знаю, сколько попыток предпринял Малдон. Я видел две. Однажды он повесился на потолочных балках в кладовой, но веревка была короткая и шею не сломала, а потом Малдон обнаружил, что ему не очень-то и нужно дышать. К тому времени, как я нашел его и обрезал веревку, бедняга чуть не свихнулся окончательно от скуки и отчаяния. Во второй раз он порезал себе кисти и забрызгал кровью все мою ванную. Но тут уж я не сомневался в том, что паршивец выживет, сколько бы он ни пачкал мои полотенца. Глеку досталась скверная жизнь: бесконечное детство, изуродованное слепое тело и только память о былом могуществе. Если я смогу игрушками развлечь и увлечь его – ну, и то хорошо.
– Я думал, ты сегодня уже не явишься, – с порога заявила Валия. – Ты что, специально тут грохотал?
В моей голове еще шумела выпивка, и при Валии я сразу ощутил, насколько я потный и смрадный. Наверное, сшибает крепко.
– Ты что здесь делаешь? – осведомился я.
– Работаю, – огрызнулась она, но потом добавила уже спокойнее: – Амайра снова захотела спать на кухне. Девочке одиноко. Я читала ей книжку.
– У нее комната в моем доме, но Амайра почему-то не хочет там оставаться.
– А ты не понимаешь, почему ей хочется быть здесь, а не в холодном пустом доме?
Я проигнорировал вопрос.
– Она слишком маленькая, чтобы околачиваться здесь по ночам. Ее нужно отослать туда, где ей обеспечат будущее.
Валия укоризненно поглядела на меня. Неважно, в каких ты чинах, чего добился в жизни. Женщина посмотрит с укоризной, и непременно захочется исправиться и извиниться. Известное дело: достоинство мужской жизни измеряется женскими взглядами.
– Рихальт Галхэрроу, ты не сделаешь ничего подобного, – указала мне Валия. – Мне очень нравится девочка, и я очень разозлюсь, если ты ушлешь ее. А в особенности, если ты ушлешь ее настолько пьяным. Когда ты спал в последний раз? Твои глаза красней Риоки.
– Глаза отдохнут, когда сдохну, – буркнул я.
От выпивки я становлюсь сварливым.
– Ну, слова крутые. Но какой с тебя толк, если свалишься от усталости?
Как же раздражает эта чертова правота, когда ею тычут в лицо!
– Прости. Не стоило мне ворчать. Трудный день, – промямлил я.
– Ты что-нибудь ел?
Я смутился на мгновение, но выпивка – хорошее подспорье уверенности в себе.
– Уже слишком поздно, чтобы приглашать тебя на ужин, – брякнул я и тут же понял, насколько Валия устала, какие у нее мешки под глазами.
Упс, не ожидал – на ее щеках заиграл легкий румянец, заметный даже под копной рыжих волос.
– Ах ты, засранец, я не приглашаю тебя на ужин. Тебе нужно поесть и поспать. От тебя никакого проку, когда ты спишь на ходу. Давай, вставай.
Я не встал. Она права. Тело будто налилось свинцом от усталости. Все казалось таким далеким и мутным, будто я смотрел сквозь подзорную трубу не с того конца. Валия ухватила меня и помогла выбраться из кресла.
– Иди и жди в столовой!
Я сделал, как приказано.
Время идет странно, когда не спишь. Минуты незаметно ускользают, проваливаются в никуда, вдруг бац – и провалился целый час, а ты стоишь на месте и смотришь в пустоту. И непонятно, то ли в самом деле заснул, то ли потерял способность мыслить и ощущать себя. Я мог сидеть в том кресле и минуты, и часы – но не чувствовал этого.
Затем явилась Валия с подносом, заставленным едой, какой обычно потчуют умирающего родственника. И к ней чай. Гребаный зеленый чай. Я не стал жаловаться. Валия не обязана меня кормить. Это не ее работа. Была не ее, во всяком случае.
Я ел и говорил. Я рассказал про Девлена Майля и Мароло Накомо, все про Саравора. Я рассказал Валии то, что не рассказывал никому: про драку с «малышом» на пороге Машины Ноля, про то, как Саравор получил власть надо мной и как я откупился.
– Ведь Саравор вылечил майора Ненн, когда ее ранили на Двадцать Третьей станции? – тихо спросила Валия.
Я кивнул.
– Тогда он безопасен для нее, – заключила Валия. – Если он лечит в обмен на что-то, если заключает сделку – то не имеет власти над вылеченными.
Черт, хоть бы это было правдой. На сегодня уже хватит страхов.
– Я знаю. Но есть еще кое-что. Малдон сказал, что Око Шавады побывало в доме Накомо. Значит, Око забрал Саравор. А он сильнее любого обычного колдуна. Я дал Саравору эту силу. А он использовал ее, чтобы завладеть другой частицей Шавады.
Валия в задумчивости провела пальцем по цветам, вытатуированным на ее предплечьях.
– И что он сделает с Оком? Продаст «малышам» в Мороке?
– Это уж вряд ли, – заметил я. – Саравор помешался на власти и силе. По-настоящему он хочет только их. А если получит, возникнет большой вопрос: на что он их употребит?

11

После Осады Валенграда пошел слушок о том, что Саравор отдал концы. Разумный слух. Ведь Саравор выдержал страшную драку с Малдоном-«малышом», а потом исчез и унес с собой крупицу силы самого Шавады. Такая мощь не для смертных. Им ее не выдержать. Я посчитал, что после смерти Шавады его магия тоже погибнет. Я хотел удостовериться в том, что Саравор не использует добычу – но колдун ускользнул.
Я очень надеялся на то, что Саравор не пережил Осаду или удрал навсегда. Увы, надежды – хлипкие доспехи. Они от реальности не защитят.
Мне захотелось навестить Ненн. Ее ребята отгуливали положенное после вылазки в ядовитые пески. Я приехал, привязал Сокола к изгороди и позвонил. Ненн вышла открывать сама, одетая только в полотенце и приставной нос. Сосед, которому повезло встать раньше обычного, скривился, глядя на такое вопиющее нарушение приличий, но, по-моему, он пытался замаскировать этим жадный взгляд на ноги майора – мускулистые и открытые почти целиком.
– Эй, старый пердун, смотри хорошенько! – заорала она, открыла мне дверь и показала старой гниде задницу – а потом захохотала.
– Ты в хорошем настроении, – заметил я, когда мы зашли в гостиную.
– Хороший выдался день, – заметила она и потянулась.
Полотенце приподнялось и вообще перестало прикрывать. Моя Ненн и раньше почти не заботилась о приличиях, а когда поднялась в чинах, перестала заботиться вообще. Но такой наглой демонстрации я еще не видел.
– Хочешь позавтракать? У меня где-то поблизости бутылка двенадцатилетнего виски.
Заманчивое предложение – но у меня пока были другие заботы. Я уже хотел заговорить, но услышал шум из соседней комнаты.
– Слуги? – спросил я и тут же обругал себя за тупость.
– Они тут бывают иногда. Но сейчас это Бетч чистится. Бедняжку немного поцарапали, – сообщила Ненн, посмотрела на свои ногти и ухмыльнулась.
У Ненн сложно с нежностями, она впадает в экстаз от того, как Бетч ее хочет. У Ненн с любовниками бывали проблемы. Причем нехорошего толка. А сейчас она отыскала человека, который заставил ее ощутить себя красивой. И, в своем стиле, хотела хвастаться этим перед всем миром. Показать, что этот мир потерял в ее, Ненн, лице.
– У меня и еда есть, – прибавила она.
– Пока откажусь, спасибо. Мне нужна твоя помощь кое с чем. Но сперва скажи мне, как твой живот в последнее время?
Ненн нахмурилась.
– Я ничего эдакого не ела, если ты это имеешь в виду.
– Нет. Я имею в виду твои кишки, за которые я столько заплатил Саравору.
– Да с ними все время как-то не так, – пожав плечами, ответила она. – И мне постоянно хочется острых перцев, хотя мне нельзя, когда Бетч рядом, а то у меня сок на пальцах, и когда оно у нас, ну, сам понимаешь, что тогда.
Я не очень понимал и понимать не хотел.
– Не болит? – спросил я. – Не заставляет чувствовать себя, ну, будто сейчас все бросишь и пойдешь стрелять людей? Ничего в этом роде?
– Я всегда хочу все бросить и пойти стрелять людей, – указала Ненн.
Она откупорила бутыль, в которой, как я думаю, и хранилось двенадцатилетнее виски, и налила себя в стакан янтарной жижи.
– Да ладно, хрен с ним, давай и мне, – согласился я. – Но потом – за работу. У меня такое чувство, что Саравор вернулся в город. Если так, что колдуну настало время снова нас покинуть – желательно, в гробу. И лучше, если в виде кучи отдельных кусков.
Ненн кровожадно ухмыльнулась как в старые добрые времена. Она знала: я прошу о помощи только в том, что ей по душе.
– Отлично. Но мне нужно еще десять минут.
– Я подожду здесь.
– Если хочешь – жди, – пожав плечами, заметила она. – Но спорим, что ты все равно выйдешь наружу?
Она скользнула назад в спальню. Я немного послушал доносившиеся оттуда звуки и действительно предпочел подождать снаружи.

* * *

Мы выехали на Помойку с двумя дюжинами солдат. Не скрою: с таким эскортом я ощутил себя гораздо уверенней.
На всю Помойку легла тень Великого шпиля. Сквозь его открытые окна и недостроенные стены высоко наверху я различал крошечные суетящиеся фигурки. Рабочие клали кирпичи, доски, несли стальные кабели или тонкие стеклянные трубки. Накомо стал только небольшой временной помехой великой стройке.
Днем Помойка выглядела гораздо хуже, чем ночью. Темнота дружелюбна к уродству, а уж в нем Помойка была чемпионом Валенграда. Городские службы еще не восстановились после Осады, а на Помойке они и в лучшие-то времена не слишком работали. Мусор и дерьмо мирно соседствовали в ямах и канавах, крысы старались перерасти собак, и повсюду сновали люди. Конечно, новоприбывшие, ищущие работу и отыскавшие ее. И множество желтых капюшонов. Но все стремительно разбегались от рыка солдат в черном.
Мы свернули за угол – и вот он во всей красе. Я не был тут четыре года. Не было смысла заглядывать сюда, как, наверное, нет смысла и сейчас. Вряд ли мы здесь что-то отыщем.
После Осады я пытался убить Саравора. Первый раз в жизни я захотел прикончить человека только потому, что это показалось мне нужным. Никто бы не поспорил с тем, что Саравор заслуживает безвременной кончины, но все равно ощущение дерьмовое. Я выслал два десятка гренадеров, здоровенных ребят с нехорошими ухмылками и мушкетами на плечах, с приказом стрелять первыми и не останавливаться до тех пор, пока от колдуна ничего не останется. Пусть и ничтожный, присвоенный им кусок силы Глубинного короля слишком велик для смертного. Но мои убийцы обнаружили только пустой дом. Саравор не стал ждать в Валенграде окончания Осады.
Теперь я вернулся с двумя десятками «драни» Ненн и парой боевых спиннеров, которых умудрился выпросить у Давандейн. Ненн назвала своих «дранью» в насмешку над «драконами», гвардией Давандейн, дерзкой и заносчивой братией. «Дрань» была крепким и надежным народцем, под стать Ненн. А вот молодым и высокомерным спиннерам я не очень доверял.
С виду большой старый дом остался прежним. Ставни покосились, повисли на петлях, строение осело, подалось вперед, словно почерневшая от старости и грязи ветхая бабулька, примостившаяся на стуле.
Мы остановились у дома.
– Ты заметила что-нибудь странное на улице? – спросил я.
– Тут меньше дерьма, чем обычно ожидаешь на Помойке, – ответила Ненн.
Она глядела на большой дом с очевидным сомнением. А может, и страхом. Стоило ли вести ее сюда? У нее об этом месте не слишком приятные воспоминания.
– Слишком тут спокойно, – заметил я.
Я попробовал дверь, пару раз звучно грохнул кулаком, подождал. Я почти ожидал, что мне откроет серокожий мальчишка – но на стук никто не откликнулся.
– Ты и в самом деле думаешь, что он вернулся? – осведомилась Ненн.
– Должен был, – отрезал я и снова грохнул в дверь.
Ничего.
– Взломайте ее!
Гренадер подступил к двери с топором, и та быстро поддалась. Внутрь быстро заскочили солдаты с взведенными пистолетами, с дымящимися фитилями. Мы с Ненн зашли последними.
Внутри – ощущение унылой заброшенности. На стенах плесень, по углам собрались лужи. Исчезли полки, когда-то заставленные банками, полными носов, пальцев, ступней и глаз в консервирующей жиже. Дом даже и пах пустотой. Сюда не приносили Око Шавады.
Ненн заглянула в тесный пустой чулан – похожий на множество таких же в этом доме.
– Я чуть не умерла в этой комнате.
– Ты чуть не умерла во многих комнатах, – указал я.
– Ты хоть однажды жалел о том, что связался с ним?
– Глупый вопрос. Никогда и ни разу.
– Как думаешь, они могут быть хорошими людьми? В смысле, эти мясоправы?
– Не знаю. А разве еще есть такие, как Саравор?
Ненн вздрогнула, и, мне кажется, не от холода.
– Я иногда думаю о том, чьи кишки он засунул внутрь меня. Он вытянул наружу те, которые пробило лезвие драджа, сунул внутрь новые, а потом заштопал меня, будто дыру на пальто. А знаешь, что самое скверное?
– Да оно все звучит до крайности скверно.
– Я все время была в сознании и все чувствовала. Он меня обездвижил, но я чувствовала, как он полосует, отрезает от меня куски.
– Ты жива. Это главное.
– Ну да, – согласилась Ненн.
Гренадеры закончили прочесывать дом.
– Майор Ненн, ничего, – доложил сержант. – Тут уже давно никого не было. Может, несколько лет.
Ненн распустила свою «дрань». От дома Саравора у меня шли мурашки по коже, и потому мы направились к ближайшему месту с крепкой выпивкой – дыре в стене, посмевшей назвать себя «винодельней». Хозяева этой дыры были храбрыми людьми. Немногие бы отважились назвать «вином» их разведенное водой пойло. Тем не менее, выпивка есть выпивка.
– Утро насмарку, – потянувшись и хрустнув шеей, заметила Ненн. – А я б могла учинить столько всякого интересного… Цитадель хочет, чтобы я набрала пареньков с юга, зелененьких, как травка, а росточком даже и поменьше.
– Интересно, с чего ты подумала про добрых мясоправов? – напомнил я о недавнем разговоре.
– А ты с чего об этом? – с досадой спросила Ненн, и в ее глазах снова зажегся нехороший огонек.
Его она обратила в сторону пары местных, пялившихся на хорошо одетый народ, с чего-то вздумавший засесть в здешней куче дерьма. Местные тут же перестали пялиться. Наверное, мы распугиваем здешнюю клиентуру. С другой стороны, когда мы зашли, здесь были только «желтые капюшоны».
– Ну, так.
– И я ну так. Думается мне нехорошее временами, вот и все.
– Про что думается? – не отставал я.
– А в твою гребаную голову это не приходит, а? – рявкнула она. – Рихальт, люди зовут меня «безносой». Думаешь, мне это приятно?
– Ты ж плюешь на то, как тебя зовут и что о тебе думают. А твой парень, Бетч, тебя и так любит.
– Ну, может быть. Только иногда мне кажется, что я для него – способ сделать карьеру. Не думай, что это я так просто. Я люблю хорошо потрахаться, и оно уже того стоит. Но так странно, что он выбрал именно меня, с откромсанным куском лица. Вокруг масса красивых баб. Им легко быть красивей той, у кого нет носа.
– Да ему наплевать. Ты ему нравишься как есть.
– Никому я не нравлюсь как есть, – зло и резко огрызнулась Ненн. – Даже мне самой. Я смотрю на людей со шрамами, и никакого сочувствия. Хочется отвернуться, вот и все. Я-то прячу свой под деревяшкой, но когда я с Бетчем, страх возвращается. А вдруг Бетчу противно? Вдруг он на самом-то деле хочет отвернуться?
– Сдается мне, тебя твои личные бесы одолевают, а Бетч тут вовсе не при чем, – заметил я.
Я подумал об израненной, покрытой шрамами Эзабет – и о том, что мне было все равно. Я бы мог рассказать Ненн, но моя Эзабет прятала лицо от всех, а открыла только мне. Пусть ее давно нет, она мертва – раскрывать ее тайну было бы предательством, даже если бы это помогло Ненн.
– Любовь нелегко вынести, – добавил я. – Из-за нее мы гнемся так, как и представить не могли. Ты не порть все только потому, что боишься быть счастливой.
– Откуда мне быть счастливой? У меня гребаная дыра на лице, – буркнула она и раздраженно потрясла головой. – Потому и думаю временами: может, отыскать приличного штопальщика, и пусть приклеит мне нос какой-нибудь мертвой бедняжки.
И что сказать на такое? А я вообще не слишком умею утешать. Потому я заказал еще бутыль вина и тем практически исчерпал свои утешительные возможности.
– Рихальт, а ты как держишься? – вовремя сменила тему Ненн. – Столько этих, из Светлого ордена, тащится в город. Наверное, тяжело тебе с ними.
– Не без того, – согласился я.
– Тебе еще снится Эзабет?
– Если сплю – да. А знаешь, что самое скверное? Мне так хочется поверить Светлому ордену. Пусть бац – и Эзабет явится среди грома и молний. Губернатор Тьерро верит в это. Иногда и я начинаю ему верить. А потом вспоминаю, что она пропустила сквозь себя весь заряд Машины и попросту стерла себя из яви. Эзабет ушла. Ее нет.
– Я знаю. Но ты-то есть.
– Пока еще есть, – согласился я.

12

День скатился к сумеркам, те превратились в ночь. Над городом зазвучала чудесная песня. Она началась издалека, едва слышная, но приблизилась, набрала силы, гортанная, тонкая, то затихающая, то вздымающаяся с новой мощью, лишенная слов, но выразительная – и закончилась грохотом. Похоже, взорвалось мощней, чем ярко любой виденной мною пушки.
От грохота я вывалился из кресла, где пытался задремать, смахнул бутыль чернил со стола и приземлился на пол в ворохе политой чернилами бумаги.
– Вот дрянное дерьмо! – заорал я и был почти прав с перепугу.
Но, к счастью, обошлось только чернилами.
Когда мозг включился снова, я на пару жутких мгновений решил, что кто-то задействовал Машину. Я лежал в чернильной луже, тяжело дышал и прислушивался к звукам нового апокалипсиса. Но за взрывом последовало только испуганное тявканье сотни псов. Наверное, я отключился, и призрачная мелодия приплыла из дремы – но была до жути реальной. Растирая шею и поеживаясь, я подошел к окну. Черт, ведь расслабился и едва не заснул.
Глубокая ночь. Над городом уселась толстая золотая Эала. В Валенграде никогда не бывает по-настоящему темно. Где-то в миле над коньками крыш и трубами каминов тянулся след странного зелено-пурпурно-желтого сияния, хорошо заметного на фоне дыма и языков пламени. Горят Стойла. Район торгашей и мастеровых.
Там сейчас кто-то умер.
Город проснулся. К тявканью добавились вопли младенцев, детский плач, крики – нестройный хор паники и страха. Двери распахнулись, и влетела изумленная, раскрасневшаяся от бега по лестнице Амайра. Это так трогательно! Она успела ко мне раньше часового.
– Капитан-сэр, что это за гребаное дерьмо?
– Следи за языком! – рявкнул я.
Ага, капитан-сэр, вымещаем стресс на ребенке? Но по нам, похоже, всерьез стреляют. Грохот, огни… дело дрянь. В висках медленно застучала боль. Слишком уж я загнался в последнюю неделю. Тело назойливо просило отдыха.
– Э-это д-драджи? – выговорила Амайра.
Я обнял ее. Странно – обычно я не скор на объятия, но что сделаешь, когда ребенок дрожит и готов заплакать? Зато я из-за чужого ужаса смог задавить свой.
– Я не знаю, что это. Но точно не драджи. Наверное, несчастный случай.
Она уставилась на меня круглыми от страха глазами. Прошло всего четыре года с тех пор, как драджи прорвались за стену и сделали Амайру сиротой. Мы вместе посмотрели на разноцветные вихри, поднимающиеся с дымом в небо.
– Наверное, мне стоит поехать и посмотреть, что там случилось, – решил я.
Амайре не пришлось давать поручений – она, довольная тем, что может помочь, тут же принесла перевязь с мечом. Я надел длинный форменный черный кафтан и перевязь поверх него.
– Ты знаешь, что я сотворил с сапогами? – осведомился я.
– Я отнесла их почистить.
– И когда же?
– Когда вы заснули.
Я почти напомнил ей, что ей самой надо в кровать, но уж точно не мне загонять ребенка в постель. Плюсом к этому, Амайра сделала полезное дело. И не будем спрашивать про то, как она узнала, что я в офисе и что заснул в кресле. Скандалить по этому поводу бесполезно. Лучший урок, усвоенный мной за всю жизнь, гласит: не ввязывайся в безнадежную драку. Не можешь выиграть – драпай.
Я нашел на кухне остывший кофе и силой залил себе в глотку, будто это могло унять колотье под глазами. Моего часового-привратника выбило из колеи. Он положил на конторку меч, будто в любой момент ожидал нападения, и уставился на мое длинное железо, прицепленное в довесок к стандартному тесаку. Я не ожидал драки, но подготовиться никогда не помешает.
По пути я завернул в свой дом, чтобы забрать сыночка. Домоправительница мне очень обрадовалась, а в особенности обрадовалась тому, что я забираю Малдона.
– В нем сидит демон, – пожаловалась она. – Он чересчур умный, а уж злобный – не передать.
– Тут уж нельзя не согласиться, – поддакнул я.
Моя домохозяйка чересчур прозорлива, хотя и не передать, насколько сама того не подозревает. Технически, демона-то из Малдона изгнали, но вот злобность осталась прежняя и даже усугубилась. Я попросил разбудить мелкого выродка, а сам решил передохнуть в фойе.
Таким домом я уже и не надеялся владеть снова: широкая лестница, ковры, комнат на целый батальон. В столовой стол на шестнадцать человек, но я никогда не использовал его. В фойе на стойке – церемониальные доспехи. Мне их презентовали за подвиги по время Осады. Две сотни лет назад про такие доспехи сказали бы – самое то на поле битвы. Но как происходит со всем прекрасным, их время безнадежно прошло. В чем есть глубокий смысл. Однажды мы с Тнотой, напившись, вытащили доспехи во двор и стреляли по ним из пистолетов. Но, несмотря на вычурные украшения, сработавший доспехи кузнец постарался на славу. Пусть гравировка изысканная – но сталь лучшая в западных княжествах. Пули от нее рикошетили. В чем, по-видимому, тоже был глубокий смысл.
Малдон оказался не в назначенной ему в комнате, а в подвале, среди кучи хлама будущей мастерской. Паршивец спал и крайне скверно отнесся к попыткам его разбудить. И пусть людей Валенграда переполошили взрыв и странная песнь, до сих пор отдающаяся в ушах – Малдон безмятежно дрых. От него воняло блевотиной, рожа была перепачкана маслом. Может, позволять ему работать над опасными штуками и при том закладывать за галстук – не самая лучшая идея? С другой стороны, я постоянно совмещаю выпивку с драками и до сих пор еще жив.
– Я видел такой милый сон, – пожаловался Малдон с явным сожалением. – Помнишь тех девчонок над лавкой Энхауста?
– Не сейчас, – буркнул я.
Домоправительница посмотрела на нас укоризненно.
Мы с Малдоном двинулись на Соколе в Стойла. Сокол – животное злое, но его нисколько не раздражали люди, вываливающиеся из домов на улицу в ночных сорочках или пальто, гомонящие, бормочущие про ночную музыку. Она казалась им интересней взрыва, причем не единственного.
На его месте горело, суетились люди, в ряду доходных домов зияла дыра. Я видел, что делают тяжелые ядра с домами, какие выламывают куски. Но тут было похлеще самого тяжелого ядра. Здания не просто покалечило, их разнесло вдребезги, превратило в кучи щебня и дров, разметало по улице. Окна домов напротив вдавило внутрь зданий. У окружавших проломы зданий вынесло стены, обнажив скверный вкус прежних хозяев в мебели и декоре. Казалось, обломки слегка поблескивали, будто звезды решили побарахтаться среди разрушения.
Где-то неподалеку истошно выла женщина.
Жителей разрушенных домов убило мгновенно. В воздухе висела тонкая пыль, окрестные постройки горели. Квартальные, солдаты и местные выстроились в цепочки к насосам и передавали ведра с водой. Люди проворно и умело работали, пожары были невелики и быстро уступали слаженным усилиям, потому я проехал мимо, чтобы получше разглядеть место происшествия.
– Что за чертова мясорубка, – с чувством выговорил Малдон.
Проняло его. И где обычный цинизм?
Вблизи я не увидел цветных завихрений, которые наблюдал из окна. А может, все-таки чудовищный несчастный случай? Если бы я не слышал музыки, то подумал бы про взорвавшийся пороховой склад, разнесший четыре дома. Тела жителей остались под развалинами. Хотя чтобы учинить такое, нужно много пороху – а тут вполне себе мирный район.
Хм, странное дело: Малдон нюхает воздух, будто пес.
– Знакомый запашок, – наконец изрек он.
– Я не чувствую запаха взрывчатки, – заметил я.
У пороха особый запах. Я его люблю – в немалой степени потому, что драджи не пользуются порохом. Их технология сильно отстает от нашей. Но тут явно не порох. Малдон вынюхивает что-то особое. Я потому и взял его с собой, как спеца по темному и магическому.
– Это не от порохового оружия, – заявил он. – Магия.
– Спиннер?
– Нет. Даже хорошо тренированный боевой спиннер не учинит такого – во всяком случае, с легкостью.
Нет, здесь точно что-то эдакое. Прямо давит изнутри на глаза, распирает голову. Я моргнул. Ощущение не изменилось.
– Эзабет могла бы, – заметил я.
Малдон фыркнул.
– Такие, как она, встречаются реже, чем свиньи с крыльями. На моем пике, да с десятью канистрами фоса, я мог бы учинить похожее, если бы очень постарался.
Я попытался вынюхать то, что чувствовал он – безуспешно. Чертова ночь и сырость. Да еще суетящиеся живые и спокойные мертвые рядом.
– Но это обычные дома обычных гражданских, – заметил я. – Не знаю, кто здесь живет, но, судя по улице, здешние дома не стоят десяти канистр фоса. А такое разрушение уж точно стоит немало, будь то порох, фос или что-нибудь еще.
Мы стояли и смотрели на суетящихся пожарных. Те работали на зависть, хоть кое-кто и плакал, передавая ведра – то ли по соседям, то ли от общего отчаяния и безнадежности. Я видел солдат в черных униформах Цитадели, разномастных наемников из частных отрядов, «желтые капюшоны» – все слаженно трудились бок о бок. Валенград умеет собраться, когда приходит беда – во всяком случае, когда нужно не дать огню пожрать чей-то дом.
Я спешился и подошел к груде щебня, закашлялся от пыли. Обломки искрились, переливались, будто карнавальное платье с блестками. Кто-то закричал, чтобы я держался подальше. Но руины не казались опасными. В сумраке среди мусора призывно блеснуло. Я опустился на колени, выудил сверкавший обломок – не обжигающе горячий, но такой, что долго не удержишь голыми пальцами. Похоже, это горный хрусталь – тусклый, мутный, желтоватый. Я присмотрелся к мешанине балок, кирпичей и черепицы. Ага, вот и еще один хрустальный обломок, с зазубренными краями и длиною в палец.
– Что за чертовщина? – пробурчал я и передал обломок подошедшему Малдону.
– По мне, обычный горный хрусталь, – заметил тот.
Он поднял кристалл так, будто рассматривал его через шарф. Любопытно, зачем? Глаз-то нет. Это инстинктивно? Ведь точно хрусталь. И что он делает среди развалин? Все им усыпано. Он стоит гроши, такими штуками любят баловаться ребятишки. И он уж точно – не взрывчатка.
Однако хрусталь подтверждает подозрения Малдона. Это не случайность с порохом. Кто-то ответственен за произошедшее тут, а значит, должен ответить.
Я выждал, пока огонь потушили и угрюмые работники принялись разбирать завалы. Отдельные уцелевшие балки пришлось оттаскивать лошадьми, но большинство раздробило взрывом так, что их без труда вытаскивало несколько человек. Первым откопали подростка. Он лежал, укрытый черно-красным одеялом. Мальчика изуродовало до неузнаваемости, расплющило голову. Рядом завыла бабушка, принялась драть на себе волосы. Ну, по крайней мере, смерть была мгновенной. Я заставил себя глядеть на то, как мальчика закрывают окровавленным одеялом.
Черт. Они не понимают. Никто не понимает. А Валия – понимает. Когда смотришь на такое, в тебе растет злость, желание драться. Я видел горе и скорбь этой бабушки, заставил себя прислушиваться, присматриваться к ней. К черту сон и перепуганные взгляды, к черту неуважение аристократов и парадных щеголей. Мы деремся за то, чтобы вот так не стирали в порошок людские жизни. И как тут, мать его, заснешь? Эзабет дралась тоже, стояла против такого. Но она ушла, уничтожена, развеяна фосом, и я остался один.
Гребаный мир.
Через три часа над городом зазвучала еще одна мелодия. На этот раз я расслышал ее раньше. Она началась тоненько, но быстро набрала силу. Песнь исходила откуда-то сверху, издалека. Из Морока. В ней ощущалась дикая чужая красота, различались несколько голосов, а затем я увидел в небе свет, быстро растущую радугу пастельных тонов, фиолетовых, зеленых и желтых, сосредоточенных вокруг крошечной, но стремительно увеличивающейся сферы. Она пронеслась под трещинами в небе, набрала скорости, затем пошла вниз, спикировала на город. Я с ужасом подумал о том, что она летит прямиком ко мне, но грохнуло поодаль. Раскатился оглушающий рев взрыва, в небо взметнулись искры и цветные огни.
– Гребаный дух милосердия! – в изумлении выдохнул я.
Малдон прижал ладони к ушам, чтобы не слышать эхо песни.
– Э-э, голова! – прорычал он. – Гребаные уши! Этот звук прямо жжет.
Глек зашатался и упал на колени. Я положил руку ему на плечо, он ее стряхнул. Да, Шавада исковеркал ему мозг и тело, сделал чересчур чувствительным к магии. То, что мы сейчас видели, было очевидной чертовой магией, и ее швырнули из Морока.
Я вздрогнул, скрипнул зубами. Ах ты ж мать его и перемать, ужас кромешный. Одному колдуну такое не под силу. Если он, конечно, не Глубинный король. А об этом не хочется и думать.
На стене Цитадели ярко вспыхнули красные буквы, обычная надпись «МУЖЕСТВО» сменилась призывом «СБОР КОМАНДНОГО СОВЕТА». Я не видел этих слов с тех пор, как под стенами встал Шавада. Тогда время собирать совет выбрали на редкость неудачно.
Песнь зазвучала снова. И снова. К утру началась паника.

* * *

Со светом подбили итоги: 178 мертвых. Снаряды драджей били наугад. Один угодил в склад муки, та пятикратно усилила взрыв, и Десятая улица превратилась в кучу хлама. Полыхающие снаряды летели в дома, магазины, загоны для животных – куда угодно, но, главное, безошибочно сеяли ужас.
Всего выпустили двадцать семь снарядов, и каждому предшествовала таинственная песня без слов. Шестнадцать не долетели или перелетели, врезались в недавно вспаханные поля или подняли огромные клубы вонючей пыли Морока. Но одиннадцать попали, и каждый учинил хаос. Солдаты пытались наводить порядок, но что они могли поделать против летящей на головы смерти?
Единственное светящееся ядро устремилось к Цитадели, но взорвалось в воздухе перед тем, как смогло приблизиться к проекторам Машины Ноля – будто врезалось в невидимую стену. Конечно, большая часть Машины – в подземелье, но Ноль оставил защиту и для верхних частей.
Я смотрел на пожары с балкона на четвертом этаже Цитадели и думал о том, всю ли крепость защитили или только Машину.
– Колоссальное дерьмо, – процедила Ненн сквозь зубы с отчаянием и злостью. – Просто варварство. И ведь, черт возьми, пока никакой войны.
Хм, обычно мою Ненн трудно вывести из себя.
– Глубинные короли не то чтобы берегли жизни гражданских во время Осады и сейчас не собираются, – заметил я. – Четыре года было тихо, но ведь мы знали, что так долго не протянется. Они не угомонятся, пока не уничтожат нас всех. Так что передышка окончена.
Я подумал о Вороньей лапе и Сердце пустоты и о том, что колдун учинил с людьми Клира, Адрогорска и всех окрестных сел и деревень, не говоря уже про землю и небо.
– От них нет защиты. Что нам делать?
Хороший вопрос.
– Мы выдержим, – пообещал красавчик Бетч и положил руку Ненн на плечо.
Та стряхнула ее. Ненн не хотела утешения. Когда внутри столько кипящей злости и страха, когда хочется убивать, утешение – будто уксус на рану.
Ненн прислонилась к балюстраде и закурила, глядя в небо. Все стихло. По Мороку уже полз красный рассвет. Трещины в небе светлели безмолвно, будто прислушивались к новой симфонии ужаса.
– Много тут всяких вопросов, – туманно заметил я.
Да, дела невеселые, но, в общем-то, проблемы не на мой горб. Тут разбираться Цитадели, а не «Черным крыльям».
– Маршал придумает, что делать, – заметил Бетч.
– Может быть. А пока остается молиться о том, чтобы повезло, – буркнул я.
Ста семидесяти восьми не повезло. Бедолаги и не подозревали, что сейчас все их мечты и страхи разлетятся в пыль. Хоть шары и заметны издали, невозможно определить, куда именно они попадут.
Давандейн просидела с командирами всю ночь, а меня изволила повидать, лишь когда небо посинело – настолько, насколько синева вообще бывает над Мороком. Даже после бессонной ночи, посвященной борьбе с необоримым, а, плюсом к этому, и неожиданным, маршал выглядела свеженькой как огурчик. Плиссированная юбка до щиколоток, ноги в коротких сапожках на каблуках, военный камзол с серебряными и золотыми черепами, эполеты, в ушах поблескивают черные опалы. Военный прагматизм и высокая мода в одном комплекте.
– Командор, покороче, – указала мне маршал. – Вряд ли мне стоит говорить вам, сколько у меня дел, а это не обычная ваша охота за монстрами.
– Нет, не охота, но может ею стать, – заметил я.
Маршал переделала старый офис Венцера в экономной, элегантной манере. Но через потолок по-прежнему тянулась та самая балка, с которой Железный козел прыгнул в последний раз. Я почти наяву увидел его ссохшееся старое тело, болтающееся среди новой роскоши, и уставился в пол.
– И как же? – спросила маршал.
– Есть два источника сектантской заразы. Первый – надежда, мечты о лучшей жизни, о том, что Глубинные короли – прекрасные боги. Второй – страх. Когда люде не надеются победить, они готовы объединиться с чернейшими демонами глубочайшего из адов, если поверят, что это даст хоть какой шанс выиграть. Для того и предназначена бомбардировка.
– Она предназначена разрушить город и неплохо с этим справляется, – возразила маршал.
– Разрушения, по большому счету, ничтожны. Меньше двух сотен мертвых, и то нас застали врасплох. Может, бомбардировки возобновятся – но мы же подготовимся. Если две сотни – максимум, на который они способны, то пытаться разрушить город таким образом – это все равно что послать мышь подгрызть дуб.
– Две сотни за ночь – это резец, который со временем завалит любой дуб, – сухо указала Давандейн.
Все-таки, наш маршал – не бессердечная сука. В глубине души и она переживает за своих людей.
– Да, я понимаю. Они застигли нас неподготовленными. Но что будет, если они попытаются и сегодняшней ночью? У нас есть ваша бригада боевых спиннеров в защищенной Цитадели, и они попытаются сбить снаряды прежде, чем те достигнут города. Мы можем предупредить людей, они спрячутся в подвалы.
– Первая бомбардировка может быть одной из многих, – угрюмо заметила Давандейн. – Быть может, сегодняшней ночью снаряды посыплются сотнями. А может, и тысячами. Может, пока по нам всего лишь пристреливаются. Вы об этом подумали?
– Маршал, думать об этом – не моя работа. Моя работа – следить за тем, чтобы люди не склонились к культам Глубины. Если люди поверят в то, что вы неспособны их защитить, они обратятся к тем, кто пообещает защиту – пусть обещания и зиждутся на песке. Сегодня я поймал одного предателя. Или мы даем людям надежду – или скоро для обращения их в веру Глубины не понадобятся и «невесты».
Давандейн задумалась.
– …Да, нужно, чтобы люди услышали правильное. Надо, чтобы все главные новостные листки были на нашей стороне, дали городу хорошие новости, – задумчиво выговорила она. – Да, мы скажем людям, что наши спиннеры остановили половину снарядов. Наполним новости рассказами про детишек, спасенных из руин храбрыми добровольцами. Мы сделаем людей благодарными нам, покажем, что они нуждаются в нас.
Сильная женщина, но слишком уж гордая. Смерть горожан сильно уязвила Давандейн.
Обманывать людей – опасная тактика, но надо отдать должное прагматизму нашего маршала.
– Я позабочусь об этом, – пообещал я. – Дайте мне печать Цитадели, и листки новостей будут рассказывать то, что мы хотим услышать.
– Печать Цитадели? Вы хотите разрешения на вседозволенность?
Мне не очень понравился ее тон.
– А разве его у меня нет? – осведомился я.
Маршал посмотрела мне прямо в глаза. Я ей тоже. Давандейн знала, что такое на самом деле «Черные крылья», знала о моей связи с Вороньей лапой. Этот секрет доверялся каждому очередному маршалу Границы. Давандейн знала, что моего хозяина лучше не просить о помощи. Мольбами на него не подействуешь.
Она выдвинула ящик огромного старого стола и швырнула мне кусок бронзы с гербом Цитадели.
– Займитесь. Но как только печатные прессы допоют свою песенку, печать должна быть у меня.
– Нам нужно знать, откуда летят снаряды и как их посылают к нам, – указал я.
– Я собрала все патрули, какие могла, и отправила в Морок, – сухо проинформировала маршал. – Но это как искать потерянный волосок в овечьем стаде.
– У вас же Гарлинг Штрахт в городе? – осведомился я.
Гарлинг был лучшим разведчиком на Пограничье. Он редко бывал в городе, но я недавно встретил его в баре.
Давандейн кивнула.
– Скажите ему, пусть едет в Хрустальный лес. Часть осколков взорвавшихся сфер походит на горный хрусталь. А он редко встречается в Мороке. Хрустальный лес – фиксированная точка, но она глубоко. И там бы я смотрел в первую очередь.
– Я позабочусь об этом, Галхэрроу, – пообещала она.
Ну, пусть она и хотела показать, что не нуждается в моей помощи – все же услышала и запомнила мои слова. Наша Давандейн не любит принимать помощь, пусть и в виде сомнительной догадки про Хрустальный лес. Надо же поддерживать репутацию сильной независимой женщины. Однако я думаю, я единственный дал ей хоть какую-то зацепку.
– А вы получили ответ от Леди Волн? – меняя тему, спросил я.
Леди Волн была единственной из Безымянных с постоянным местом жительства и единственной, способной и в самом деле откликнуться на мольбу о помощи. Наверняка же маршал отослала ей письмо.
– Обычный ответ, – покачав головой, сказала маршал. – Жрецы говорят, она в спячке. Я не представляю, какая спячка может быть у Безымянной. Но будить ее из-за пары сотен мертвых горожан князь Пайра отказывается наотрез. Как обычно, мы предоставлены сами себе.
– Конечно, – согласился я. – Мы всегда – сами по себе и рассчитываем только на себя. Даже когда Безымянные здесь.

13

День выдался холодным, но дождь перестал. Хоть что-то хорошее для тех, кто разбирает завалы и вытаскивает трупы.
Откуда-то я знал, что рассвет принесет покой. Ужас пришел ночью, а солнце покажет, что обычная жизнь продолжается, в точности такая, как раньше – по крайней мере, для тех, чьи дома остались в целости. Нужно печь хлеб, прочищать сточные канавы, карманникам нужно резать кошельки, а банкирам – считать чужие деньги.
Конечно, сразу появились паразиты, торгаши и мошенники, наживающиеся на страхе. Я дал Кассо и «галкам» четкое указание: не терпеть малейшего пораженчества и смутьянства, и никаких споров. С утра я наведался в четыре крупнейшие типографии, проверил, что они собираются выпускать, и велел сменить заголовок «УЖАС С НЕБЕС» на «ДРАДЖИ ПРОМАЗАЛИ 52 РАЗА». Это неправда, но зачем правда новостям? Издатель застонал, когда я приказал сжечь пять тысяч свежеотпечатанных листков, но я живо объяснил ему, что значит «пособник пораженца» в терминах «белых камер» и конфискации имущества.
Расследование застопорилось. Все говорили только про летящую с неба смерть, но мне-то надо искать пропавшее Око Глубинного короля. Хотя я теперь и знал, кто взял Око, и хотя Кассо изо всех сил пытался унюхать Саравора, толку с того было не больше, чем от гончей на бойне.
К ночи в голове опять застучало, будто свинцовым молотом. Обычное дело, но необычно то, что по мне это стало видно.
– Ты выглядишь так, будто тебя протащили сквозь ад, – заметила Валия. – Найти тебе какое-нибудь снотворное?
– Никаких снадобий и тоников, – буркнул я и посмотрел на пурпурную кайму вокруг ногтей.
Я надеялся, что она сойдет. Она не сошла. Вот дерьмо.
– А как насчет кое-чего посильнее? – осведомилась Валия и вытащила бутылку водки с парой стаканов. – Ее делают в моем родном городе. Думаю, со всеми этими огнями с неба новая партия придет нескоро. Надеюсь, тебе понравится.
Валия уселась напротив меня, налила, и мы выпили. Водка была мягкая, отдавала лимоном. Мы пили, а заодно обговорили несколько способов подобраться к Оку Шавады и Саравору, отвергли все эти способы, а в середине беседы я вдруг понял, что разговариваю с Валией как с равной.
– Знаешь, Рихальт, – спустя некоторое время сказала она, – ведь эта бомбардировка заставляет задуматься.
– Меня-то она, наоборот, заставляет отбросить мысли. Потому что очень не хочется думать о том, что за ней стоит. Что ты имеешь в виду?
– Ну, кое-что, – нерешительно выговорила она.
Она умолкла. Не хватило решимость высказать важное? Не понимаю, что эдакого важного она может сейчас преподнести.
Она положила ладонь на мою руку.
По женским меркам, у нее немаленькая ладонь – но лишь в половину моей. Такая бледная кожа, искусные татуировки змей вьются по кисти над грубыми поблекшими черепами, вбитыми в мою толстую шкуру.
Такая теплая ладонь.
Меня так не касалась женщина с тех пор, как сожгли мой мир – с тех пор, как мы с Эзабет лежали вместе в лютом холоде Сердца Машины. Я подумал о тогдашней Эзабет, и не о женщине с поддельным милым лицом семнадцатилетней девочки, растопившем мне сердце, а об изуродованной, с багровым следом ожога на одной стороне лица, с сеточкой морщин у глаз. Она была единственным, кого я по-настоящему полюбил – не считая, конечно, пойла в бутылке. Я онемел, сдавило глотку.
– Скоро стемнеет, – заметила Валия.
– Стемнеет, – подтвердил я.
– Думаешь, та песня опять придет – ну, с небесными огнями? Люди теперь так их называют.
– Не знаю. Надеюсь, нет, – рассеянно заметил я.
Если бы снаряд был один, или парочка, или даже дюжина, я бы надеялся всерьез на то, что это разовая диверсия. Но ведь запустили двадцать семь, и снаряды летели с завидной регулярностью. То есть метода отработана, стрельба налажена.
– Заставляет задуматься, – повторила Валия.
– О чем?
– О том, что мы в любой момент можем умереть. Удар, вспышка, одно мгновение – и нас нет. Это ведь заставляет взглянуть на прошлое по-иному.
У нее такие яркие, живые глаза. В них нет и тени смерти или страха. Я перевернул ладонь, чтобы накрыть пальцы Валии своими. Ее ладонь будто создана для того, чтобы лежать в моей.
– Из этой жизни никто не выбирался живым, – промямлил я.
Убогая острота, но в голову не пришло ничего лучшего.
– Это заставляет задуматься о выборе. О том, как мы проводим время – и как бессмысленно его теряем.
Я ничего не сказал. Я понимал, что следовало бы, но не сказал. За четыре года боль от смерти Эзабет нисколько не ослабла. Четыре года знания, что она еще где-то там, погребена в свете. Я подвел ее, позволил уничтожить себя и ничего не смог сделать ради ее спасения. Я глушил себя работой и выпивкой. Глупо воевать с памятью. Тнота всегда говорил мне забыть и идти дальше. А как?
Я отдернул руку.
– Тебе лучше идти, – буркнул я.
Молчание.
Затем Валия поднялась и пошла. Открыв дверь, она оглянулась, будто хотела что-то сказать на прощание, но я отвернулся, и дверь закрылась.
Быть может, навсегда.

14

Я боялся ночи.
– Иди в подвал и оставайся там, – сказал я Амайре.
Она обиженно посмотрела на меня. Только последний болван злит девочек-подростков. Мужчины не сделаны в расчете на их ярость. Нам не выдержать.
– Я не люблю быть внизу. Там странно воняет и холодно.
Я мог бы предложить ей идти в мой заброшенный нелюбимый дом, но лучше затевать лишь те драки, которые хотя бы в принципе можешь выиграть.
– Я дам тебе одеяла. Там, внизу, безопасней. Я не могу защитить тебя от падающих с неба штуковин, а дом может.
– А если дом упадет на меня?
– Тогда я тебя откопаю.
Обещать детям – дурацкая идея. Взрослые знают, как рушатся сотни обещаний, потому что обстоятельства меняются, а обещание всегда дается в расчете на текущий момент. А дети помнят обещание хоть через семь адов и заставят тебя исполнить, свяжут сильней, чем цепями.
– Обещаю, – сказал я. – Я обязательно спасу тебя.
Я и сам поверил в это, когда повел Амайру вниз, в подвал. Она обычно спала в комнатах слуг позади офисов. В случае прямого попадания что там, что в подвалах – один черт, все обвалится и разлетится вдребезги, но если попадет рядом, то подвал укроет. Я на ходу подхватил кое-чего со стола: тарелку булочек с изюмом, бутылку имбирного пива, фонарь на фосе, чтобы не было страшно в темноте, книжку с рисунками диких животных и удивительных заморских тварей.
– Что бы ты ни услышала, оставайся здесь до утра, – строго наказал я. – Если услышишь песню, прячься под стол. Меара сидит на выходе. Она знает, что ты здесь, и, если что, придет и достанет тебя.
Амайра ничего не сказала, и я уже приготовился оставить ее в темноте. Главное, не обещать им и не привязываться. Они или умирают, или вырастают в людей, с которыми совсем не хотелось бы повстречаться.
– Капитан-сэр, мне страшно, – сказала Амайра.
Я заколебался. Я почти подошел к ней.
– Оставайся здесь, – велел я и оставил ее одну наедине с фонарем.

* * *

В это ночь прилетело всего тринадцать снарядов. Два упали в Морок, три перелетели город, два разбились, не причинив вреда, о магию, защищающую Машину. Но остальные ударили в город. Спиннеры Давандейн стреляли по шарам с крыши Цитадели, но снаряды летели слишком быстро. Если маги и попали, то безо всякого эффекта.
Утренний итог – где-то между полусотней и семьюдесятью трупами. Не так скверно, как в первую ночь, но все равно много мертвых. А значит, много страха.
Когда я ехал поутру через город, страх витал гуще смога. Лавки и мастерские закрылись, люди торчали на улицах и смотрели в небо, словно хотели разглядеть падающую смерть. По углам сектанты-проповедники кричали о грядущей последней битве. Я бы их живо заткнул, но был так измучен, что даже не запомнил лиц.
Среди пессимизма и пораженчества слышался единственный ободряющий голос. На ящик залез человек средних лет в ярко-лимонном плаще, а рядом стояла пара симпатичных девиц фермерского вида с пачками памфлетов.
– Друзья, не бойтесь ночи, – воззвал человек к собравшейся толпе.
Акцент Вайтленда. И видно, что образованный человек.
– Тьма прошлого будет сожжена! Да, мы пострадали этой ночью, но разве можно достигнуть блага без страданий? Грядет Светлая леди, она протянет нам руку. Она встанет против Глубинных королей, низвергнет их в самую глубину самого черного ада, из которого они выползли. Ее верные одержат победу, и она вознаградит верных. Кто из вас видел ее?
Он с ожиданием посмотрел на толпу. Все молчали. На одно безумное мгновение мне захотелось поднять руку. Но тут руку поднял другой.
– Я видел ее! – объявил он. – Она явилась мне из света, молодая прекрасная женщина – но сияющая мощью. Она протянула руку, провозглашая время правосудия. Грядут ее Свидетели!
Гладко излагает. Отрепетированная речь. Подсадная утка в толпе. Наверняка они ходят с эти спектаклем от одного квартала к другому.
– Хвала истинному видению! – провозгласил оратор. – Небеса разверзлись, и Свидетели спешат к Границе, чтобы защитить вас от расколотого неба. Оно изрыгает смерть, но Свидетели пребудут вашей защитой. Высокий свидетель поклялся защитить вас.
– И что они собираются делать? Отгородить небо стеной? – закричали из толпы.
– Свидетели призывают мощь Светлой леди, – ответил оратор и воздел палец к небу так, будто все этим доказал. – Истинная сила – они, а не слабые, едва обученные наймиты Цитадели. Каждый из Свидетелей – избранный, благословенный, сильный в своем деле. Что сделали князья ради того, чтобы охранить и защитить вас? Они предложили вам убежище в своих мраморных залах? И какой теперь прок от ваших налогов? От налогов, истерших в кровь ваши руки, сгорбивших спины, утомивших ноги?
Интересный поворот. Точный удар по сердцу и кошельку. В толпе стразу закивали многие.
– Ладно, хватит этого дерьма, – сказал я и пошел сквозь толпу.
Люди не любят, когда их отпихивают, но что они могли поделать?
– Простите, а кто вы такой? – осведомился оратор.
– Капитан Галхэрроу, «Черные крылья».
Болтун не узнал форму, но имя уж точно слышал. Моя репутация широко разлетелась за последние несколько лет. Оратор напрягся – но решил не сдаваться без боя.
– Сэр, как приятно повстречать вас, прекрасного и благородного союзника в борьбе против общего врага, – изрек тип и протянул мне руку.
И тут же земля качнулась под ногами, глухо зарокотало – новый толчок. Люди хватались за все подходящее и неподходящее, чтобы удержаться на ногах. Я расставил ноги, нагнулся. Слабый толчок, но из окрестных домов донеслось звяканье разбитой посуды. Проповедник Светлой леди не устоял на ногах, и помощникам пришлось подхватывать его.
– А теперь держись подальше от этого ящика и быстрей проваливай, – посоветовал я проповеднику после того, как утихло землетрясение, и добавил громче: – Вам всем нужно возвращаться к своей работе, а не забивать голову чепухой про Светлую леди. Вы все, идите и займитесь полезными делами. Если у вас нет занятия лучше, чем стоять и слушать пустые обещания, обращайтесь ко мне: я знаю, какие каналы нужно срочно расчищать.
Толпа начала расползаться уже после слов «Черные крылья», а после моей речи расползание еще ускорилось.
– Командор, мы никому тут не вредим, – уныло сообщил оратор и дернул себя за лимонный воротник лимонной куртки. – Я даю людям надежду. Вам следовало бы приветствовать меня.
– Я обычно приветствую подобных вам железом, и хорошо, если в виде кандалов, – сказал я. – Убирайся отсюда, пока я не решил, что мне не нравится твоя наглая рожа.

* * *

Бомбардировка продолжалась еще две ночи. Воевали с Глубинными королями обычно далеко в Мороке. Патрули сталкивались друг с другом за сотню миль от цивилизации. В общем, мелкие стычки где-то вдалеке. Глубинные короли не наносили ударов прямо по Валенграду со времен Осады, когда напал Шавада. Театр, где мы наблюдали абсурдную пьесу о ней, лишился крыши. Снаряд ударил прямо в Великий шпиль, но у башни был самый глубокий в Валенграде фундамент, и кованая фосом сталь каркаса выдержала удар. В клочья разнесло бар, бакалейный магазин, бесчисленные дома.
Мы не понимали, как им это удается. Не представляли, какой из Глубинных королей выдумал для нас этот кошмар и чего собирался с его помощью достичь. Но шары летели, горели дома, умирали люди. Невежество – скверная защита.
На пятую ночь я вышел на стену повидать Ненн и понаблюдать за фейерверком, но ничего так и не упало. Из Морока не прилетела смерть. На следующую ночь – тоже. Мы уже начали верить в то, что оно окончилось, чем бы оно ни было.
На седьмую ночь опять зазвучала прежняя пронзительная песнь, и сопровождал ее скрежещущий вой сирен. Умерло 212 человек. Общее число смертей выросло за тысячу. Пришло новое землетрясение, развалилась таверна, где люди прятались от бомбардировки. Часть выбралась наружу – но только часть.
Народ побежал из города.
Это началось с забитых окон в магазинах, с запустения торговых улиц. Работники не являлись на работу, печи оставались не разожженными. Самые зеленые рекруты сбегали по ночам, те, кто мог погрузить добро на телегу, грузил и уезжал. Лучше уж пересидеть кошмар вместе с семьей где-нибудь в тихом сельском захолустье.
Маршалу Давандейн пришлось принимать меры к тому, чтобы город не запустел. Вышел приказ: всем нанятым армией, – а это полгорода – запрещено покидать Валенград. Запрещено покидать и тем, кто работает на Цитадель, тем, кто снабжает армию – а это еще полгорода. Уехать из Валенграда дозволялось лишь тем, у кого на это не хватило бы денег.
Налог на детей и протесты против него стали затравкой. А приказ о запрете покидать город превратил Давандейн в глазах населения из сурового вождя в диктатора-самодура. Там и тут вспыхнули волнения, быстро переросшие в кровавые бунты.
Толпа – животное, и хочет она животного. К Цитадели двинулась сотня, а пришли многие тысячи, вопящие «Защитите нас от неба!» и «Верните наши налоги!». Я глядел сверху, из окна Цитадели, на то, как Давандейн высылает на бунтовщиков тяжелую кавалерию – на больших черных лошадях, с кривыми саблями на плече. Но маршал не решилась отдать приказ об атаке. Рубить и топтать население Валенграда скверно для политической карьеры. Толпа постояла, покричала, напряженно поглазела на коней и постепенно рассосалась. Но к тому времени люди уже позабыли, из-за чего собрались, и их ярость начала выплескиваться по дороге – на коммерческие кварталы, потом на квартал портных, где занялся пожар. Толпа разнесла рынок барж. Волна помноженной на толпу людей глупости оставила после себя осадок в виде трупов в подворотнях и канавах. Зачем убивали, почему, за что – все осталось без ответа.
Бунт в Валенграде. Трудно поверить, но факт.
Когда ночью раздалась первая песнь, я проверил, на месте ли Амайра. В подвале было холодно. Она обосновалась в одном из углов: развесила простыни на большом столе, закрыла постель, чтобы удержать тепло.
– Амайра?
– Капитан-сэр, я здесь, – выговорила она тихо.
Черт, она как в воду опущенная. Мрачно тут.
Амайра отодвинула простыню. Под столом лежала изрядная груда одеял, часть – вместо матраса, часть – накрываться. Ну, не самое скверное логово. Я ночевал и в гораздо худших, причем как в Мороке, так и в городе. Тут, по крайней мере, сухо.
– Как держишься?
– Капитан-сэр, я нормально справляюсь, – отрапортовала она, а потом картинно отдала честь.
Маленькая злюка. Да ладно, пусть ее. Я опустился на колени возле логова.
– Страшно? – спросил я.
Она растерянно посмотрела на меня, обхватила руками колени.
– Я стараюсь не бояться.
– Бояться нормально, – заверил я. – Мы все боимся. Это в порядке вещей, когда все плохо.
Она вяло кивнула. Да, как-то она совсем сдала. Страх часто так действует. Веселый жизнерадостный человек становится тенью прежнего себя. Я заполз под стол. Там горела в стеклянной банке свеча.
Эх, мне под столом и не развернуться.
– Все будет в порядке, – заверил я – и, скорее всего, соврал. – Мы здесь в безопасности. Ты в безопасности.
– Мне так родители говорили. Мол, мы в безопасности, у нас Машина. А потом они умерли.
Ну что тут скажешь? Пригоршней слов не залпишь дырку в сердце. Я молча прилег рядом с Амайрой. Иногда просто лечь рядом – лучшее, что можно сделать. Она приклеила несколько книжных страниц к нижней стороне стола. Ага, это из книжек в моем офисе. И эти книжки теперь стоят намного меньше из-за вырванных страниц.
– Я только взяла на время, – пояснила Амайра.
– Это ничего, – сказал я.
Стихи. Валия учила Амайру читать по стихам. Начинать в таком возрасте слишком поздно, девчонке пришлось нелегко – но она старалась, да и Валия умеет заставлять. Она твердо решила, что Амайра должна владеть всеми навыками, приличествующими девушке ее возраста.
– Они тебе помогают? – спросил я.
– Я подумала, что если буду читать их ночью, и оно случится, то я умру, глядя на красивые слова и оттого меньше испугаюсь.
Мы замолчали. Затем она положила голову мне на плечо. Я обнял ее. Было не понять, то ли я пытаюсь утешить и успокоить ее, то ли она меня. Мне не следовало этого делать. Я хозяин, она работает за мои деньги. Я ей не отец и не брат. Но она – перепуганный ребенок, а я взрослый, и должен за все держать ответ. Я должен сделать так, чтобы было правильно и безопасно. Хотел бы я и в самом деле остановить смерть с неба, остановить разрушение. Но я не могу. Беспомощней и никчемней всего себя чувствуешь, когда не можешь заслонить собой ребенка.
– Все будет хорошо, – солгал я. – А сейчас спи. Я понимаю, заснуть трудно. Но ты постарайся.
– Тебе обязательно уходить?
– Обязательно. У меня работа.
Да. У меня всегда работа.
Когда перестали падать снаряды и пришел рассвет, толпа собралась опять, явилась, будто сорвавшийся с цепи зверь. Она всякий день рождалась в разных местах, росла и ширилась, сеяла хаос. Бунтовщики держались подальше от Цитадели и ее солдат, но грабили магазины, вламывались в дома, под шумок сводили старые счеты. Безумие унялось лишь на четвертый день, когда хлынул чудовищной силы ливень, разогнавший по домам всех, кроме самых закоренелых мародеров. Толпа поняла, что, несмотря на массу поводов очень рассердиться, точно не хочет ради них промокать до нитки.
Валия принесла мне бумаги – встала, гордо выпрямившись и отведя взгляд, подавленная и тихая, как Амайра. Ну да, она открылась передо мной, сняла броню, а я тут же поставил ей огромный синяк. Скотина.
– Я кое-что нашла. Если вы не слишком заняты, могу показать, – сказала Валия.
Так формально и холодно. И неприятно. Наверное, и у меня где-то синяк. И как теперь с ней? Вроде ничего между нами нет и не было. А с другой стороны, вроде и было.
Она развернула карту города. Картограф постарался. Даже смог правильно передать часть расстояний, ясно подписал Цитадель, стену, Стойла, Гатеры, Викс, Виллоу и прочие районы. Карта, наверное, и стоила немало, пока кто-то не намалевал по ней.
– Ты ее купила? – осведомился я.
– Нет, это твоя.
Я крякнул. Испортила карту. Но, странное дело, я не разозлился, что Валия взяла ее без разрешения. Так оно и в самом деле яснее было видно, нарисованное на карте. Валия отметила все места попаданий и пронумеровала их в соответствии с ночью падения. В первую разброс был наибольший, потом снаряды ложились все ближе друг к другу.
– Они целятся в Помойку, – заметил я. – Во всяком случае, большинство снарядов летит именно туда.
– Да, так.
– Но почему? Это самый дрянной и нищий район города. Поговаривали, что снести его стало бы благословением для города.
– Но целятся не в саму Помойку, – постукивая ногтем по карте, заметила Валия. – Целятся в Шпиль.
Хм, на Помойке есть кое-что ценное и помимо Шпиля. Но он – ценней всего.
– Может быть. Но Великий шпиль – всего лишь огромная мануфактура фоса. Даже если драджи сумеют уничтожить его, есть и другие.
– Но разве он – просто мануфактура?
Эх, умеет Валия рычать. Голос будто кнут.
– Разве губернатор Тьерро не сказал тебе, что это символ? Он тянет в город фанатиков Светлого ордена. А если верить Тьерро, их Железное Солнце генерирует достаточно энергии, чтобы их мечты стали реальностью.
– Я ему не верю, – заметил я.
– А вот драджи верят, – сурово отрезала Валия. – И тебе стоило бы подумать над этим.
Я бы хотел поверить. Я отдал бы что угодно за возможность поверить. Всякий раз, когда я закрывал глаза и видел ее, тянущуюся ко мне, у меня подскакивало в груди сердце и перехватывало дыхание. Всякий раз, когда я слушал очередного проповедника с вестями о ее возвращении, мой разум грызли сомнения. А вдруг драджи и вправду пытаются снести именно символ ее возвращения? Может, стоит допустить, что я могу и ошибаться, и она вправду может вернуться?
– Нет, – твердо сказал я.
– Рихальт, я знаю о ней все, – устало произнесла Валия. – Я знаю про Эзабет Танза. Среди твоих друзей это не секрет. Так что прекрати плевать на все, что говорят вокруг. Может, Светлая леди и появится. Может, они и правы.
– Я слышал то, что говорил о ней Светлый орден. Я слышал то, что говорил мне Дантри Танза. И я слышал то, что говорил губернатор Тьерро. Знаешь, что у них всех общего?
– Нет.
– Это все – фантазии и мечты, и не более того. Я уже видел, что может сделать с человеком мания. А проповедники толкают людям политику пополам с религией. В Тьерро поздно проснулся спиннер, и теперь он воображает себя пророком. Он богат, как никто – и вот ему захотелось большего. Люди всегда верят в то, во что хотят верить. Вера не делает фантазии реальностью.
Валия задумалась. Конечно, она хотела бы опровергнуть мои слова, но она-то ведь знала не больше, чем остальные.
– …Неважно, правда это или нет, – наконец выговорила Валия. – Главное, что драджи могут в это верить. И потому концентрируют атаку на Великом шпиле.
Я глянул на размалеванную цветными чернилами карту. Хм, а ведь мне даже не пришло в голову, что в попаданиях может быть система. Если эвакуировать по ночам людей из Помойки, можно спасти много жизней. Но придется перемещать слишком многих, а приказы Давандейн в последнее время не очень популярны.
– Повезло мне с тобой, – брякнул я.
Я не хотел так. Бессонница, как одеяло на мозгах, ну и бессильная злость – и оно вырвалось само.
– Это «Черным крыльям» со мной повезло, – холодно ответила она.
Черт. Такое у нее пустое, безжизненное лицо. Будто присыпанное пылью. А в последние недели вроде оживилась, даже блеск в глазах появился. Жаль.
– Я – не твоя. Ты – командир «Черных крыльев», но не сами «Крылья». Однажды ты уйдешь, а я останусь с ними.
– Я никуда не собираюсь, – буркнул я.
– Так говорил и мой первый муж, – сказала Валия и впервые посмотрела мне прямо в глаза. – Так говорил и второй. И оба оказались лжецами.

15

– Рихальт, да проклянут нас духи, этот город катится к чертям, – в сердцах выговорила злая и трезвая Ненн.
Быть злой в последнее время у нее получалось чаще, чем трезвой, и оттого Ненн злилась еще пуще. Неделя бомбардировок и бунтов – и нервы на пределе у всех. Капитан Бетч ехал рядом с любимой и, похоже, не обращал внимания на ее взбрыки. Крепкий человек. Стойкий.
Человек Давандейн намекнул Ненн, что через пару дней маршал собиралась прижать верхушку Ордена. Я захотел сообщить Тьерро, и не только потому, что он мой давний приятель. Если Давандейн и вправду решится, город утонет в сваре. Люди уже на краю. Арестовывать глав Ордена сейчас – все равно что бросать угли в пороховой погреб. До сих пор Свидетелей было трудно отыскать, но сегодня они созвали людей к Шпилю – и это последняя искра. Город бурлил, будто котел на огне, готовился в момент вскипеть – и горе тому, кто попадет под расплескавшееся варево.
Улицы в Помойке запрудила неторопливая толпа в желтых капюшонах и шарфах. Пришла ночь, люди ожидали новой песни – но все же пришли послушать своих вождей. Те собирались впервые объявиться на публике. Мы с Ненн ехали верхом, и люди перед нами шарахались.
– Давандейн не послушает меня, – заметил я. – Ты должна ее образумить.
– Мать ее, да она никого не слушает, – буркнула Ненн и харкнула комком жвачки в типа, упорно не желавшего освобождать дорогу.
Тип обернулся, желая испепелить Ненн взглядом, посмотрел ей в глаза и поспешно отошел.
Риока и Клада стояли высоко и близко друг к другу, их диски почти соприкасались. Не было Эалы. Мир залили пурпурные, синие, багрово-черные цвета, превратив его в огромный фингал. Свирепо сияли, медленно пульсировали трещины в небе.
– Эта толпа – образцовая мишень, – обронила Ненн.
Попытки Давандейн эвакуировать людей из Помойки заставили тех закопаться глубже и вцепиться в это место зубами, а Тьерро наотрез отказался останавливать строительство хотя бы на день. Упрямство Ордена заставило маршала форсировать события. Пусть упрямая и высокомерная, но Давандейн чувствовала себя ответственной за горожан.
– Если небесный огонь приземлится на площадь, мы будем неделю выметать отсюда мясо, – закончила мысль Ненн.
И не одну неделю – конечно, если останутся те, кто сможет взять в руки метлу.
Площадь перед Шпилем уже запрудили простолюдины, торговцы, солдаты, дети. Пришла даже знать со свитами. Колышущее море желтых шляп, капюшонов, шарфов. Желтое повсюду. На широкой лестнице, ведущей к главным дверям Шпиля – четверо одетых в золото. Наши кони расталкивали людей до тех пор, пока мы не смогли хорошенько рассмотреть эту золотую четверку. Конечно, это и есть Свидетели. Стоят, взявшись за руки, глядят друг на дружку. Спиной ко мне – лысый, покрытый шрамами спиннер, справа – женщина с до боли прекрасным лицом. Казалось, она излучала жизнь и тепло и выглядела странно знакомой, будто ты видел ее во сне и тут же позабыл. Ее маленькая ладошка спряталась в широкой ладони огромной старухи, не только весом, но и высотой под стать – будто обычного человека увеличили вдвое. Сгорбленная спина, узловатые костистые руки в пигментных пятнах. Ожившее напоминание о том, что юность быстротечна. Одна – истинная мечта каждого мужчины, мягкие завитки золотых волос, намек на восхитительные округлости под одеждой. Вторая – кошмар из детских сказок.
А четвертым был губернатор Тьерро.
Я, в общем-то, почти не удивился.
Он же истово верил в Светлую леди, и она, по его словам, управляла всем строительством через него. При любви Тьерро к власти вполне логично, что он этой власти добился. Но он не сказал мне, что стал Высоким свидетелем – и потому у меня аж задергались пальцы на рукояти меча.
Запястья Свидетелей были окручены медным проводом, уходящим в Великий шпиль. Толпа нервничала, все чего-то ждали и боялись. Я чувствовал напряжение, горячий металлический запах фоса. Свидетели были накачаны им под завязку.
– Не бойтесь! – объявил Тьерро, и его усиленный магией голос раскатился над толпой, над крышами, над всем городом. – Леди света видит чистоту ваших сердец. Она видит то, что превыше всего вы желаете справедливости. Она охранит вас во тьме в то время, когда поставленные защищать вас ничего не смогли.
Мы с Ненн переглянулись. Опасные речи. Очень близкие к раскольнической пропаганде. Возбуждение публичного недовольства против правящей элиты. Я глянул на знать. Та кивала. О духи, да там еще и старшие офицеры. Вот одряхлевший мелкорослый полковник Коска стоит рядом с графиней. У проповедников нового бога хороший улов. Стадо лейтенантов, парочка майоров, изрядно лордов и леди стоят плечом к плечу с только что прибывшими фермерами, слугами из кофеен, кровельщиками и школьными учителями. Мой отец поперхнулся бы портвейном при виде такого панибратства.
Но, похоже, люди истосковались по чему-то хоть на йоту лучше нынешних властей. Люди замерли в ожидании. Они каждый день слышали призывы чиновников Цитадели оставить Помойку, но вера переборола страх. Наверное, очень утешает и успокаивает верить с такой силой, что готов рискнуть жизнью. Я никогда и ни во что так не верил – кроме, разве что, в Эзабет. Смешно, правда?
Больше ни Тьерро, ни другие Свидетели ничего не сказали. Они сосредоточились на том, что собирались сделать.
С неба раздалась песнь, далекая и прекрасная, зародившаяся где-то над Мороком. По толпе прокатилась волна ужаса, заплакали дети. Люди знали, что последует за песнью. Они взялись за руки, прижали к себе детей. Но люди верили Свидетелям и слушали их.
– Не бойтесь! – провозгласил Тьерро.
Похоже, он и сам побаивается. Но его слова разгоняли страх, в отличие от кровавых букв на Цитадели, сложившихся в слова «ВСЕМ В УКРЫТИЕ».
Песня стала громче, кожа спиннеров засветилась, фос валил из нее, будто сигарный дым. Медные витки заискрили, замелькали бело-золотые разряды. Свет усилился. Я хотел увидеть все своими глазами, но спиннеры разгорелись так, что невозможно было глядеть, невыносимо яркое белое сияние залило площадь, а затем фос потек сквозь провода в Шпиль, жаркое бело-золотое пламя побежало с этажа на этаж, из окон ударили снопы света.
Сухо, механически заревело Железное Солнце на крыше Шпиля – так дико и непохоже на прекрасную смертоносную мелодию Морока. Над Шпилем вспыхнули звезды, разлетелись по небу над городом. А затем их ярко-золотые точки соединились белыми сверкающими нитями. Высоко над нами развернулась энергетическая сеть.
Все посмотрели вверх. Я увидел, как снаряд летит к нам, и ощутил страх, волной поднявшийся вокруг, первобытный ужас перед неминуемой смертью. Вера показалась ненадежной защитой. Чертов огненный шар летел прямо в Шпиль – как и говорила Валия. От кошмарной песни заложило уши…
…И вдруг снаряд взорвался высоко над нами, рассыпался облаком сверкающей пыли. Порожденный Великим шпилем щит выдержал, и первый снаряд распался, не нанеся никому вреда.
– Святые духи, да они и вправду защитили нас, – пробормотала Ненн.
Ее голос утонул в общем синхронном «ах!» огромной толпы. Над городом сверкала серебристо-золотая сеть, созданная во имя Светлой леди.
Спиннеры с трудом разняли руки, слуги поспешили разогнуть медную проволоку, снять ее с запястий. Толпа скандировала молитву Светлой леди, Высокие свидетели разминали руки. В том, что они сейчас сделали, не было ничего святого и сверхъестественного. Они сфокусировали энергию фоса в виде сети, а потом излучили ее, усилив при помощи Железного Солнца. Но ведь Великий шпиль еще даже и не действует, как мануфактура фоса. Сколько же мощи он сосредоточит, когда заработает в полную силу? Может, Тьерро и в самом деле сумеет вырвать тень Эзабет из связующего ее света? Я вдруг понял, отчего драджи захотели снести Шпиль и зачем стреляли из Морока. Если уж Высокие свидетели способны на такое, что еще они могут учинить?
Эх, следовало послушать Валию. Мне всегда следовало бы ее слушать.
Люди радовались. Целая площадь. Все веселились, как дети. Они теряли надежду, день за днем мучились от ужаса, ощущали нависшую тень смерти. Давандейн удерживала их, будто котят в мешке. Все свое оставшееся доверие люди отдали Свидетелям, и спасители явились, сияющие от курящегося фоса, излучающие силу и мощь – и сверкающая сеть заслонила от ночного кошмара. Вскоре прилетел и второй снаряд. Он упал бы на Викс, но сеть встретила его, и он превратился в пыль.
Люди засмеялись.
Я не смеялся. Я смотрел на Тьерро.
Само собой, он заметил меня – громадного типа на громадной лошади. Тьерро самодовольно улыбнулся мне и отдал салют двумя пальцами – такой же, какой я выдал ему, уводя ту девушку с бала. Знак победителя. Мол, гляди, у меня получилось. Но разве сейчас он победил меня? Разве мы боремся не против общего врага?
А в самом ли деле у нас общий враг?
– Добрые горожане, храбрые жители Валенграда, Светлая леди одарила нас! – провозгласил Тьерро. – Мы – просто свидетели ее силы. Это она защитила вас, а не мы, ее покорные слуги!
За спиной пронзительно и требовательно завыл рожок. Пытаясь оглянуться, зашевелились сдавленные в толпе люди. Я обернулся и увидел колонну тяжелой кавалерии на гнедых конях, надвигавшуюся со стороны Рейн-бульвара. На шлемах – гербы с драконом. Хм, «Драконы Давандейн». Во главе – сама маршал в изукрашенных доспехах, с плотно уложенными волосами. Рядом ехал ее спиннер. Он касался ладонью ее талии – делился силой. Когда маршал заговорила, ее голос загрохотал над площадью, эхом отразился от Великого шпиля.
– Люди Валенграда, я маршал границы Давандейн, старшая дочь дома Давандейн. Вы находитесь в моей власти и под моей защитой. Дайте дорогу!
Мы с Ненн переглянулись. Ее информатор явно не угадал со временем. Никто дорогу маршалу не дал. Толпа сплотилась. Люди молча и мрачно уставились на городскую власть.
Худшего времени хлыстать кнутом Давандейн придумать просто не могла.
– Вот дерьмо, – вслух подумал я. – Она сейчас учинит глупость.
Давандейн неправильно оценила ситуацию. Нужно остановить ее, пока дело не обернулось дракой. А для этого нужно развернуть коня, застрявшего в толпе. К маршалу доехать непросто, но мой Сокол любит кусаться, а копыта у него величиной с детскую голову. Даже самые фанатичные верующие не любят, когда им плющат пальцы.
Люди заорали, заулюлюкали, они выкрикивали оскорбления, орали, грозили. Сегодня они не боялись людей на конях. Они уже увидели, как худший их страх рассыпается пылью над головой.
– Маршал Границы, добро пожаловать! – провозгласил Тьерро.
Голос был громче маршальского. Его питала сила самого Тьерро. Я пришпорил Сокола. Пусть сшибает людей, если нужно. Давандейн не обращала внимание на гнев толпы, на волнение вокруг. Она же неуязвима, мать ее. Гребаный маршал гребаной Границы на гребаном коне.
Маршал Давандейн не была политиком. Ей с детства вбили в голову, что ей святыми духами назначено господствовать по праву крови. Давандейн знала предков по матери до девятого колена. Они были лордами побережий, облагали налогами рыболовецкие флоты к северу от Остермарка. Род отца насчитывал семь патриархов – род капитанов и людей Границы. Солдат. В ее роду были графы и не одна попытка сесть на княжеский трон. Ее дядю убили, когда он покусился на власть над Остермарком. В знаменитой распре ее деды покончили с родом, уже готовившимся сесть на королевский трон. Претендентов вырезали в битве.
Провалиться мне в семь адов, если маршал спокойно воспримет приглашение Тьерро. Это ее город, она ощущает себя его абсолютной хозяйкой. Но она сдержала гнев, лишь выпрямилась и расправила плечи.
– Свидетель и добрые люди Валенграда, я – ваш маршал, – объявила она, и, поглядев вверх, добавила: – Я благодарю вас за помощь в час нужды.
– А вы что сделали? Как вы помогли нам? – раздался раздраженный голос из толпы.
Давандейн не обратила внимания. Она смотрела только на Свидетелей. Я пришпорил Сокола.
– Вы – мои люди. Духами правосудия и милосердия я благословлена быть вашим защитником, – объявила Давандейн.
Конечно, она хотела утихомирить толпу – но такие слова были людям как соль на рану.
– Свидетели, все видели вашу работу, вы сделали великое дело. Несомненно, вы спасли множество жизней. Но, добрые люди, вы должны разойтись. Здесь небезопасно. Шпиль притягивает ярость драджей. Я не могу гарантировать вашу безопасность здесь.
– Ты никому и нигде ее не можешь гарантировать! – заорали из толпы.
Над камнями загрохотал голос Тьерро. Рядом с ним стояли другие Свидетели: калека, красавица и старуха. Устрашающая команда, пусть и усталая, лишенная сил. Но грозная.
– Наша работа сегодня и в самом деле спасла множество жизней, – сказал Тьерро. – Больше людям не нужно бояться ночи. Они в безопасности под щитом Светлой леди. Великий Шпиль выстоит. Мы выстоим. И мы рады принять вас, если вы хотите нашей защиты.
Я прямо нутром почуял, как внутри у Давандейн что-то надломилось. Она родилась слишком далеко от простых смертных, в высокой башне своего благородства, в разреженном воздухе интриг и славословия. Давандейн с детства твердили, что она рождена повелевать, а остальные – подчиняться. А город уплывал из ее рук. Не хотел слушать про ее права и благословение духов. Само собой, маршал захочет взять яростью и силой то, что считает своим по праву.
– Пока я командую на Границе, мои приказы не обсуждаются! – гневно выставив палец, отрезала Давандейн. – Я маршал Границы, и это мой город. Это сборище разойдется!
Она тронула коня, и «драконы» двинулись вместе с ней – как раз когда мой Сокол убедил последнего мешавшегося человека убраться с дороги. Мой рассудок захлестнул дикий панический страх.
– Назад! – забыв про почтение, титулы и осторожность, заорал я. – Уводите людей отсюда! Будет кровь!
Лицо Давандейн перекосилось от ярости – ни дать ни взять, горгулья на коне.
– Я не отдам власть над городом этим фанатикам, – прошипела маршал.
Ко мне двинулся ее «дракон», тип почти моих размеров, но вдвое моложе.
– Не делайте этого! – крикнул я.
Но маршал во главе своих кавалеристов уже вклинилась в толпу.
– Маршал Границы, город принадлежит людям, и принадлежал им всегда, – загрохотал Тьерро.
– Маршал, пожалуйста! – прошипел я. – Вам тут не выиграть.
Давандейн заколебалась. Я чувствовал ее страх, ее потрепанную гордость, ощущение того, что власть ускользает из рук. Маршал посмотрела на меня, и в ее глазах я увидел панику. Годы лжи и угодничества облетели пустой шелухой, и пришло понимание: маршал Давандейн – всего лишь одна из толпы. Просто право рождения и способности чуть приподняли ее над остальными, выстроили вокруг башню, откуда маршал привыкла свысока глядеть на мир и верить легенде о себе, которую сама же и придумала.
Толпа гудела. Неделя смертного ужаса довела нервы до предела. Люди горели и умирали, и вот вдруг явилась женщина, ничего для них не сделавшая, и принялась угрожать тем, кто и в самом деле помог. Сам по себе каждый человек может быть очень умным, но собери вокруг него толпу – и он меняется. Он становится чертовски, невозможно тупым.
И все полетело в тартарары.
Из толпы грохнул светострел, «дракон» схватился за глотку и выпал из седла. Тьерро попытался успокоить толпу, закричал, призывая к миру – бесполезно. Солдаты отвечают на угрозу так, как их учили. Под огнем они повели себя, как на войне. Командир встал на стременах и выкрикнул приказ атаковать. Испуганные и разозленные, «драконы» рванули вперед, будто желали прорубить дорогу сквозь батальон врагов, а не справиться с одним-единственным идиотом. Сверкающие в свете защитной сетки сабли взлетели и опустились. Раздались пронзительные крики, визг, стоны – детские, мужские, женские. «Драконы» прорубили просеку в пятьдесят ярдов прежде, чем орденская стража сплотилась вокруг Свидетелей.
– Хватит! Уходите! Не стрелять! – крикнул Тьерро.
Но пролитая кровь уже ударила в головы. Половина стражников услышала лишь последнее слово. По «драконам» дали залп из светострелов. Заржали кони, закричали люди. Солдаты удвоили усилия. Чтобы устранить угрозу, требовалось пробиться к Свидетелям на лестнице. Давандейн пошла вперед со своими «драконами».
– Дух милосердный! – прошептала Ненн.
За «драконами» будто тянулась дорога, замощенная искалеченными телами. «Драконы» несли потери, но они были в тяжелых доспехах, на больших боевых конях, с внушительным оружием – и, сбившись в плотный строй, продвигались к цели. Они прорубали путь к Свидетелям, не глядя на то, кто стоял на пути – женщины ли, дети ли. «Драконы» исполняли волю командира и защищали его так же, как Светлый орден – своих вождей.
– Остановитесь! – взревел Тьерро – то ли своей страже, то ли маршалу и ее солдатам.
Забрызганный кровью жеребец капитана «драконов» ступил на лестницу. Капитан занес саблю.
У изувеченного Свидетеля лопнуло терпение. Он поднял руки – и капитана вышибло из седла. Подключились и другие Свидетели. Среди «драконов» беззвучно ослепительно вспыхнуло – раз, другой и третий. Дико заржали раздираемые на части кони и люди. Они превращались в ошметки, и на толпу лился теплый дождь. «Драконы» замешкались, и тут вперед выступил Тьерро. Его глаза сияли белым светом, от тела исходили пары фоса. Мантия сгорела и открыла грудь, изуродованную буграми чудовищных шрамов, затянутую неестественно гладкой безволосой кожей.
– Маршал Границы, вы не оставили мне выбора, – глядя на Давандейн и оставшихся солдат, загрохотал он.
Маршал лежала рядом с мертвым конем. Лицо и волосы Давандейн были залиты кровью. А Тьерро, похоже, был на грани. Его лицо исказила ненависть, с пальцев тек фос. Если бы он захотел, то стер бы Давандейн в порошок.
– Маршал, это больше не ваш город!
Она уже поняла это сама. Лучшие солдаты мертвы, спиннер погиб. Она медленно встала – такая крохотная, бессильная среди кровавого месива, неспособная поверить в случившееся, принять поражение. «Дракон» подхватил ее, усадил в седло позади себя. Вместе с ней удрали с площади у Шпиля уцелевшие солдаты. В Цитадели маршал собрала оставшиеся силы, верные лично ей, и бежала из города на запад, к Леннисграду. К рассвету на Цитадели появился новый флаг: силуэт женщины в золотом поле. Эмблема Светлого ордена.
Наверное, мне следовало что-нибудь сделать. Или хотя бы попытаться. Но я всего лишь громила с мечом и кучкой наемных головорезов. Потому я сидел, пил и глядел на то, как оставшиеся офицеры пригласили Высокого свидетеля Тьерро в Цитадель и объявили Свидетелей Защитниками Валенграда.

16

Я собрал своих людей и объяснил им, что произошло и как обстоят дела в городе. После своего представления со светом и щита, Свидетели сделались Защитниками Валенграда.
Генералы остались лояльными Давандейн и удрали вместе с ней. Они сочли неблагоразумным рисковать карьерой и положением лишь потому, что ветер подул в другую сторону, и оставаться в осажденном городе. Полковник Коска, стоявший на площади у Шпиля во время стычки с Давандейн, остался старшим офицером, встретился с Тьерро, и они решили временно разделить правление. Они отправили гонца к великому князю с просьбой назначить нового маршала. Тьерро не стал заходить далеко и объявлять себя хозяином Границы. Он дипломатично решил дергать за нитки из-за кулис.
На улицах царило ликование. Хотя погибли люди и их тела стыли в подвалах, назначенных под морги, население отчего-то чувствовало себя освобожденным и с нетерпением ожидало ночи и щита над городом – будто попытки Светлого ордена сбить снаряды стали великой победой. Хотя почему нет?
Мой народец трезво оценивал ситуацию. Мы с Тнотой, Кассо и Малдоном сели с несколькими бутылками вайтландской огненной воды и попытались определить нашу стратегию. Валия сидела рядом и пила чай.
Я напряженно и долго подумал, а потом объявил:
– Наша ситуация не изменилась. Око Шавады – наша главная цель. Пока оно не вернулось на место, мы будем за ним охотиться. Что будет с городом, зависит от реакции великого князя. Скорее всего, он назначит нового маршала – наверное, Херриха с Три-Шесть. Если нет, то Нгойю с Четвертой станции. Так или иначе, наша работа – вернуть Око.
– По крайней мере, теперь людей выпускают из города, – заметил Кассо.
Он запыхался и вспотел. Глаза были похожи на глаза загнанной крысы.
– А, так ты хочешь убраться отсюда? – осведомился я.
– Бомбардировка не кончилась. Я подумываю об этом.
– Если хочешь – убирайся, – сказал я. – Против воли я держать никого не стану. Ты мне в верности не клялся.
Тот смутился, потом нехотя выдавил:
– Ну, я пока тут. А там посмотрим.
Я кивнул, налил стопку и подтолкнул, чтобы подъехала через стол к Кассо. Ха, люди лучше всего помнят вот такие мелочи. Верность проще купить стопкой водки, а не жалованьем или воззванием к чувству долга.
Когда село солнце, Кассо встал и смущенно объявил: «Мне нужно идти». Он хотел своими глазами увидеть собрание перед Шпилем. А из кармана торчал желтый шарф. Кассо еще стеснялся надевать его перед нами. Я смолчал. Что тут поделаешь? Мои тоже начинают верить очевидному.
Зазвучала песнь Морока, за ней – сирены. Начался обыденный ночной кошмар. Мы смотрели в окно на раскинувшуюся над городом сеть, сверкающее переплетение звезд среди тьмы. Большинство моих разошлось по домам, прятаться в подвалах вместе с семьями. Хотя сеть Свидетелей и задержала большинство снарядов, три все-таки прорвали защиту и взорвались в городе. Мы с Валией и Тнота посмотрели на гигантское переплетение в небе, на тысячи сверкающих огоньков, а затем вернулись к камину. Отчего мы не пошли прятаться в подвал? Наверное, из обычного твердолобого упрямства. Затем Тнота захрапел в кресле, и остались только мы с Валией.
– И какой план на завтра? – спросила она. – С чего нам хотя бы начать?
– Может, устроим себе каникулы? – предложил я и улыбнулся – похоже, впервые за много дней. – Уберемся из города, пока тут все не выкипит досуха? И куда бы нам направиться?
– Я слыхала, что стоит посмотреть висячие сады на Пайре, – сухо заметила Валия.
Да, неловкость между нами еще осталась. Валия неторопливо выдернула две из трех шпилек, удерживавших ее волосы собранными в пучок, встряхнула головой – грива рассыпалась по плечам – и принялась расчесывать пальцами спутавшиеся кудри. Я смотрел. Пытался исподтишка, конечно, но она заметила.
И дело было не только в ее лице, в ленивой волне волос, а в том, как она сидела – в плечах, в шее – в том, как она двигалась, дышала, как управляла собой и всем вокруг. В ее уме, решимости, достоинстве…
– Э-э, оно того не стоит, – одернув себя, выговорил я. – После плавания на Пайр болеть будешь целую неделю. А с садов что-то стекает в воду, и все смердит. Сады-то красивые, но лучше там заткнуть нос.
– Не знала, что ты путешественник.
– Родители хотели, чтобы я повидал мир. Я побывал во всех городах-государствах. Плавал в Гиспию, смотрел на города Искалии. Даже наведался в Ангол.
– Ангол мне нравился, – заметила Валия. – Конечно, сперва надо привыкнуть к каннибализму.
Она улыбнулась, и я сказал себе, что в другой жизни, где никто не искалечил бы нас, я бы мог полюбить Валию. Я встретил ее, когда перестал спать, и она всегда была словно не в фокусе, скрытая за зимне-серой пеленой. А теперь я ясно видел ее в тусклом огне свечей.
– А на самом-то деле, почему ты приехала сюда? – спросил я. – Остермарк далеко. Ты же оставила семью, друзей. Почему ты застряла здесь, у расколотого неба и бесконечной войны?
Валия сбросила туфли, уселась на диван, поджав ноги под себя, так что из-под юбки виднелись только обтянутые чулками пальцы. Было в этом что-то по-детски доверчивое, открытое, беспомощное. Вот я, вся перед тобой. Может, она уже и не обижается?
Она качнула бокалом с вином.
– Ты спрашиваешь так, будто у меня был выбор, – не глядя мне в глаза, сказала она, и в ее голосе слышалась боль. – Идет война. Ее нужно выиграть. А я умею воевать на этой войне. Как я могу доверить это другим, если умею лучше? Я умнее большинства людей. Намного. И как же я оставлю на них свою судьбу?
Огонь потрескивал в такт ее словам, будто вторил. Валия не пыталась произвести на меня впечатление. Дальше уже некуда. Но зато попала мне в самое сердце, простыми словами определила то, отчего я сам застрял посреди мерзости и войны. По-крайней мере, именно так мне хотелось бы о себе думать.
– Моему первому мужу не нравилось то, как я работала. Он не понимал. Он получал большие деньги с рыболовецких флотов, а я организовывала агентурную сеть, чтобы следить за князьями вокруг Остермарка. Я зарабатывала больше, чем он. И знаешь, что он сказал, когда я сообщила об этом?
Я промолчал. Риторический же вопрос.
– Он сказал, что на нас посмотрят, как на ненормальных. Если весть разойдется, над ним станут хихикать в его кругу. Муж приказал мне сворачивать дела, заняться магазинчиком, который дан мне мужней милостью, и забыть про шпионов и шептунов.
– И ты свернула?
Валия едва заметно улыбнулась.
– Я свернула. Я так хотела, чтобы у нас с мужем все получилось. Я была готова на все. Но, знаешь, когда его корабль пошел на дно, я не терзалась от горя. Я испытала облегчение.
Я тоже потерял того, кто должен был идти по жизни вместе со мной, но не испытал облегчения. Я не любил свою жену – по крайней мере, не любил так, как должен был. Но ее смерть до сих пор мучила меня. Я посмотрел на цветы, вытатуированные на руке – напоминание о тех, кого моя жена забрала с собой. Тех, за кого бы я продал себя Вороньей лапе без колебаний.
– А твой второй муж? – спросил я, просто чтобы заполнить тишину.
– Он был хорошим человеком. Лучшим из всех. Его убили драджи.
Вот и все о втором муже. Хоть прошло уже шесть лет, наверняка рана еще кровоточила. Мы оба – ходячие калеки со штопанными на живую нитку душами.
– А твоя Эзабет? – спросила Валия.
Есть раны, которые кровоточат, а есть раны, которые еще нарывают. Я любил Эзабет с такой свирепостью, что моя ярость сама по себе могла бы загнать драджей на ту сторону Морока. В известном смысле, она и загнала. Я не мог говорить и даже думать про Эзабет. Мне казалось, я изменяю ей, предаю ее, когда говорю о ней с Валией. Эзабет отдала жизнь за меня, за нас всех, за целый мир. Теперь отголосок сути Эзабет заключен в свет, а я кручу хвостом.
– Нам нужно поспать, – сказал я. – Завтра много работы.
Мои слова прозвучали холодней и равнодушней, чем я ожидал. Они камнем упали между нами, чужими людьми, стали горечью во рту. Все, назад дороги нет.
– Конечно, капитан. Много работы.
Валия надела туфли, ушла, а я сидел в тусклом свете ламп и тер глаза, а потом понял, что уже давно не слышно храпа Тноты.
– Большой Пес говорит, что зря ты так с чудесными женщинами, – не открывая глаз, выговорил он.
– Она мой работник, – сказал я так, будто это хоть что-нибудь значило.
– И что с того? – осведомился Тнота, втиснулся в кресло поглубже, открыл один глаз. – Послушай мудрый совет: отыщи ее, извинись, и пусть природа берет свое.
– Я твоего совета не спрашивал. Да и что ты можешь знать о женщинах?
– Мужчины, женщины… да все мы в этом одинаковые. Рихальт, нельзя жить бобылем. Мы тут дружно жрем дерьмо в городе, который разносит на части огонь с неба, все могут в любой момент сдохнуть, а ты от ворот поворот только потому, что еще страдаешь по погибшей четыре года назад женщине.
Чертов Тнота. Будто стрелу в грудь. Одно дело знать, что оно так, и совсем другое – услышать от других. Я хотел огрызнуться, но челюсть решила вдруг окаменеть, и я смолчал.
– Мы оба знаем, что щит не имеет отношения к Эзабет. Она исчезла. Остался отпечаток в свете. Мы оба знаем, что этот отпечаток – не она.
– Это она. Светлый призрак – это она, – буркнул я.
– Не она, – сказал Тнота. – Она была плотью и кровью, а у призрака ни того, ни другого. А у женщины, которую ты только что прогнал, и плоть, и кровь, готовые принять тебя. Хочешь навсегда остаться одиноким?
– Я хочу, чтобы вернулась Эзабет, – выдирая стрелу из груди, отрезал я.
Наверное, стрела была с зазубринами, потому что стало еще больнее.
– Рихальт, позволь мне быть с тобой откровенным. Допустим, она непонятным чудом вернется из света. И что, по-твоему, тогда будет? В смысле, когда мы впервые повстречали ее на Двенадцатой, она же была из самых сливок общества, богатенькая, привыкшая ко всякой роскоши. А мы тогда ползали в канаве. Ну, когда дела пошли кисло, ты собрался, дал жару, и все такое, но что, если бы она тогда выжила? Думаешь, она бы спокойно смотрела, как ты упиваешься вусмерть? Думаешь, ее бы устроила такая судьба? Ха. Да она знатнейшая из знатных и к тому же очень умная. Думаешь, она бы осталась с тобой на Границе?
– Откуда нам знать, что бы тогда было, – выговорил я. – Да к тому же это теперь и неважно.
– Да, именно, откуда нам знать? Тем больше причин поискать счастья с доброй женщиной, которая приносит пирожки и пытается ухаживать за тобой, хотя ты этого и не заслуживаешь.
Где-то далеко в городе оборвалась песнь Морока. Снаряд бессильно разбился о щит. Смерть с неба могла бы лететь к нам и разнести нас в клочья. Но не прилетела и не разнесла. Нам повезло, и мы выжили. Как обычно.

17

Я пинком вывел Малдона из пьяного ступора.
– Вставай. Есть работа.
– Я сон смотрю. Хороший, – пробурчал Малдок и попробовал оттолкнуть носок сапога вялой слабой рукой.
За что тут же получил следующий пинок.
– Отлично, – проворчал Малдон. – Но это задержит работу над твоей новой игрушкой.
– Вряд ли ты ее собирался доделать сегодня, – буркнул я. – Сколько ж ты влил в себя? Уже одиннадцатый час, а ты еще в хлам.
Честно говоря, мне не хотелось расспрашивать про эту «мою игрушку». Хватит того, что у Малдона руки в ружейном масле, воняют фосом и жженым железом.
Мы поехали к Шпилю верхом на одном коне. Верующие в чистый свет оставили после себя груды мусора: несъедобные окаменелые оглодки пирогов, пустые бутылки, человеческий и конский навоз, обрывки промасленной бумаги и другие обычные для толпы отходы. Поразительно, но Помойка казалась грязней обычного.
– Гы, как воняет осадком фоса, – морщась, выговорил Малдон. – Будто Машина выстрелила.
Волнения предыдущей ночи не повлияли на работу в Шпиле. Мастеровые выбивались из сил, волочили и устанавливали балки основы для станков. Потом к этим балкам почти что прикуют бедолаг, заставят плести свет, сочащийся через десятки линз. Сверху доносилось гнусавое вытье работающих на фосе пил.
– Наверное, от щита, – предположил я.
Я тоже ощущал эдакую мертвую металлическую затхлость в воздухе. Но ощущения Малдона были гораздо сильнее. А мне сегодня требовалась чувствительность к невидимому.
Мы объехали Великий шпиль по широкому кругу, затем приблизились и сделали еще один круг. Рабочие даже не глянули в нашу сторону, но теперь у Шпиля были не только они. На лестнице и у входа сидели люди в желтых капюшонах со светострелами в руках. Пары стражников прогуливались вдоль краев площади. Стражники посматривали на нас, но мужчина с ребенком не привлекает особенного интереса. Великий шпиль – защита от драджей. Само собой, его нужно охранять. Может, эти стражники теперь были солдатами Цитадели, просто облачившимися в святое одеяние Ордена и носившими святое оружие Ордена. Еще совсем недавно светострел с серебряным дулом, взорвавшийся в руках Девлена Майля, казался редкостью. Теперь они были буквально повсюду.
– Чувствуешь что-нибудь? – осведомился я.
– А что мне чувствовать? – огрызнулся Малдон. – Остаточный фос все забивает.
Я дернул поводья. Сокол с удовольствием встал. Он хоть с виду и боевой конь, но в глубине души ленивый старый мерин. Мы спешились, размяли ноги. Седло жутко сдавливало мне яйца.
– Я надеялся, ты почуешь следы Ока.
– Думаешь, я бы молчал, если бы почуял? С чего ты взял, что оно здесь?
Он почему-то был напряжен как струна и задрожал от одного упоминания связанной с Шавадой вещи. Несчастный ублюдок.
Я посмотрел на колоссальный Шпиль, уходивший почти под облака.
– Слишком уж силен этот щит. Конечно, Свидетели – могучие спиннеры, и они объединились. Но мне кажется, тут не обошлось без Саравора. Око – часть Глубинного короля. Уж не знаю, какую магию можно с ним сотворить, но Саравору оно зачем-то понадобилось. Я и подумал, не обошлось ли тут без Саравора.
– Если оно и было здесь, я не могу его учуять. То есть или оно было тут совсем недолго, или его вообще не было.
– Ну, я подумал, а вдруг?
– И ты меня вытащил только для этого? – раздраженно осведомился Малдон.
– Нет, – ответил я и замялся.
Как-то неловко было спрашивать, но раз уж все ради того и затевалось…
– Скажи мне про фос, который чувствуешь, – попросил я. – Он нормальный?
– Запах старый, – подумав, ответил Малдон. – Словно фос долгое время хранился в катушке. Может, годы. А к чему ты? Что думаешь?
Малдон подтвердил то, что я и так подозревал. Щит – работа четырех талантливых спиннеров, посылающих силу в Железное Солнце на верхушке башни. А это уж точно нечто большее, чем просто сброс для избыточной энергии. Но чем бы оно ни было, и какой бы гений его ни разработал, оно требует очень много энергии. Тьерро почти меня убедил – а Валия снова разожгла сомнения. Даже мои люди уже надели желтое. С тех пор, как я увидел Свидетелей, воздвигающих щит, во мне зашевелился настырный червь сомнений. Я должен был убедиться.
– Я хочу быть уверенным насчет того, что щит сделала не Светлая леди.
Лицо Малдона перекосилось в глумливой гримасе, он уже раскрыл рот – но смолчал, и ухмылка тихо сползла с лица. У Глека не осталось глаз, и потому мне повезло: я не увидел в них жалости. Я ненавижу, когда меня жалеют. Но все равно жалость была прямо-таки написана на его ненатурально детском лице.
– …Нет, Рихальт, это не она, – немного помолчав, выговорил он. – Это просто фос, каналированный через какое-то устройство внутри Шпиля. Ты спрашиваешь, ощущается ли что-то другое в сети? Нет. Это потрясающе, чертовски впечатляет, но это просто плетение фоса. Что бы они ни болтали, это не она.
Я и сам не понял, испытал я облегчение или разочаровался. Просто внутри стало пусто. Пришло безразличие.
– Ладно, поехали назад, – сказал я. – Я уверен, в моем подвале еще отыщется бутылка, до которой ты не добрался.
Я проехал несколько улиц с Малдоном за спиной, как вдруг он сжал пальцами мои ребра, чтобы привлечь внимание.
– Думаю, за нами хвост. Не оборачивайся.
– Откуда тебе знать?
– А откуда я вообще хоть что-то знаю? – огрызнулся Глек. – Ты и в самом деле хочешь, чтобы я начал объяснять?
– Ладно, – буркнул я. – Кто там?
– Парочка. Поспевают за нами пешком. Один по-настоящему здоровенный. Даже больше тебя. Второй просто здоровенный.
Да, это бодрит.
– И как долго они за нами идут? – осведомился я.
– От Шпиля. Я засек их еще там. Они не отстали, даже когда мы свернули на Клаттон-стрит, и когда выехали назад на Барелло. Странный выбор маршрута для прогуливающихся.
Конечно, странный. Я свернул на Клаттон-стрит, маленькую боковую улочку, потому что год назад заявился с визитом в чайную на Барелло. Облава пошла не очень хорошо, пострадали люди. Такое часто случается, когда ловишь и вытаскиваешь на белый свет парочку культистов, поклонников Глубины. В общем, я оставил о себе там скверные воспоминания. Незачем лишний раз без повода злить невиновных, потому я огибал Барелло по Клаттон-стрит, хоть это изрядный крюк. Давать такой крюк пешком – очень странно.
– Они с оружием?
– Не уверен, – ответил Малдон.
– Тогда выясним, – решил я и свернул на Нигдешный ряд, а потом с него в узкий проулок.
Большому коню не понравилась теснота между парой скверно выстроенных складов. В такие проулки никогда не заглядывает солнце, а крысы здесь вырастают больше барсуков. Я вручил поводья Малдону, не любившему коней. Впрочем, и коням он тоже не нравился. Наверное, Светлый орден поставил здоровяков интересоваться всем необычным, происходящим вокруг Шпиля. Они пока не сделали ничего плохого, только следили за нами, и потому я оставил тесак в ножнах.
Проулок миновали два парня. Малдон был прав: необычайно здоровые ребята. Один, наверное, шесть футов десять дюймов. Почти все парни такого роста, которых я встречал, были долговязые и тощие, кожа да кости. А этот сплошь мясо, чудовищно широкая и мощная туша. Меня сразу куснула чисто нутряная, неразумная злоба. Ненавижу тех, кто настолько здоровей меня. Глупо гордиться тем, что родился высоким и сильным, но что уж поделаешь. Компаньон великана был моего размера – то бишь здоровей большинства людей в мире. Оба носили бурые гражданские шмотки без тени желтого, на поясах – солидные мечи, толстая, созданная рубить сталь, простая и зловещая. Хотя с виду вполне обыкновенные ребята, если бы не размеры. Они прошли мимо и направились по Нигдешному ряду. Бедняги сейчас свернут направо и уткнутся в тупик. Нигдешный ряд не зря так назывался.
То есть я вроде как загнал их в ловушку. Конечно, они большие и с мечами, но у меня-то пистолет. А это очень серьезное преимущество.
Я взвел пистолет, взял его в руку и положил дулом на плечо, оставил Малдона с Соколом и пошел за ребятами. Когда те остановились, думая, что я растворился в воздухе, я прокашлялся.
– Давайте не делать того, что добавит работы и без того чересчур занятым могильщикам, – предложил я.
Те двое среагировали не так, как я ожидал. В общем, я и сам толком не представляю, чего именно я ожидал, но когда запираешь людей в тупике и заходишь со спины, они обычно боятся, злятся, нервничают. Эти не выказали вообще ничего. Стояли неподвижно, будто болванчики, пусто и бессмысленно глазели на меня. Толстые шеи, здоровенные плечи. Заметная парочка. Плохие шпионы – но, наверное, умелые убийцы.
– А как насчет бросить наземь мечи, ножи, и поупражняться в забытом искусстве беседы? – предложил я.
Я пока еще держал пистолет на плече, не хотел нервировать нацеленным дулом. Люди легко теряют выдержку, когда видят направленный прямо им в глаза пистолет. А нам тут не помешала бы выдержка.
Я знаю, как люди реагируют на опасность. Я видел это много раз. Они инстинктивно хотят выйти из неприятной ситуации самым легким образом, отговориться, уйти. Если их несколько, то люди против воли смотрят друг на друга, чтобы оценить реакцию товарищей. Это чистый рефлекс, невозможно сопротивляться. Но эта парочка и не глянула друг на друга. Их не смутило оружие у меня на плече. Малдон прав. Они шли за нами не просто так.
Вдруг в глазах будто пошла рябь, как в пруду от брошенного камня, из уголков закапала кровь, и кровавые слезы покатились по щекам. Я едва сдержался – так захотелось отступить. Я уже видел такое. Кровь сочится, когда «малыш» загоняет в человека мозгочервей – как в тех солдат, убитых у склепа Вороньей лапы. Но для черной магии нужен сам «малыш» поблизости, а тут нас всего трое. В общем, есть в моем городе свободно бегающий «малыш» или нет, ситуация такая: не я загнал типов в ловушку. Они загнали меня.
Они схватились за мечи. Я прицелился и спустил курок, кремень ударил в огниво, момент – и искры зажгли порох на полке, пистолет рявкнул, и пуля угодила здоровяку в левое плечо. Не самый лучший выстрел. Таким с ног не свалишь. Но здоровяк просто не заметил раны.
В общем, один темный проулок, три меча, и пошла потеха. Бежать мне не с руки, ведь нога больная. Мгновение ока, и парочка насела на меня. Тот, что поменьше, ударил сверху и, если бы попал, отсек бы мне руку. Я парировал, отбил меч и ткнул в лицо. Попал, полилась кровь, но крупный уже ударил, и мне пришлось отскочить. Меч врубился в плечо первому. Тот не заметил раны. У обоих ритмично выплескивалась из глаз кровь. Ни боли, ни смысла. Ни доброй воли.
Я отступил, пытаясь кружить, заставить здоровяков мешать друг другу. Меньший истекал кровью из глубокой раны в плече, но мало какая драка длится дольше пары минут, истечь до смерти он не успеет. Больший снова ударил от плеча, я парировал, контратаковать не успел – ударил второй. Неуклюжие, грубые удары, примитивная бычья сила. Оба хотели отрубить мне правую руку. Я вывернулся, и вот, меньший открылся, и я безопасно и мощно рубанул. Он отшатнулся, потерял одну руку – но я едва не поплатился за удачный выпад. Меч второго пронесся в дюйме от моей головы.
Уговаривать громилу нет смысла. Он сейчас просто кукла. А легкие горели огнем. Слишком много сигар и бренди. Я слишком медленный.
Оставшийся громила махал мечом все так же мощно и неуклюже. Я распорол ему предплечье, оставил кровавую отметину на лице, рубанул по боку. Но тот не замечал. Подступил близко, рубанул, я схватил его за кисть, но прежде, чем успел вогнать меч ему в голову, здоровяк поймал мою правую руку. Огромный ублюдок, на несколько дюймов выше и шире меня – и налег. Я поскользнулся, рухнул, и эта туша навалилась на меня.
Он повернул руку, выдернул ее из моих скользких от пота пальцев, и на мое лицо обрушился локоть. Перед глазами вспыхнуло, рассыпалось искрами, на рот и нос шлепнулось что-то мягкое и мокрое, и в ноздри ударил запах больницы. Обезболивающее. Ублюдок пытается меня усыпить! Мир вокруг качался, но я настрого заказал себе вдыхать, хотя отрава все равно ползла в глотку. Полуослепший, с горящими огнем легкими, я попытался извернуться и скинуть здоровяка, но он был тяжелее и сильней меня. Я резко дернул головой и сбросил вонючую тряпку с отравой, попытался вдохнуть, но туша жала меня к земле, я не смог схватить ртом ни глотка чертового воздуха. Злой запах отравы залез в ноздри. Мать его, я сейчас отключусь.
Громила вдруг обмяк и превратился в обычные триста фунтов мяса. В его затылке оказался тесак. Я из последних сил отпихнул тушу и скатил ее с себя, судорожно втянул воздух, сплюнул, вытер рот и нос рукавом. Забрызганный кровью ухмыляющийся Малдон отпустил рукоятку тесака, торчащего из затылка громилы. Тот, кому я отрубил руку, вышиб дверь ближайшего дома и удрал.
– Было похоже, что тебе нужна помощь, – заметил Глек.
– Ты вовремя, – пытаясь отдышаться, согласился я.
– Было время, когда я бы испепелил его одним движением пальца, – поведал Малдон и щелкнул пальцами, будто колдовал.
Само собой, ничего не произошло. Я посмотрел на труп и пробормотал:
– Справились и без испепеления.
Вонь обезболивающего рассеялась, и с ним ушел из головы дурман. В виске – пульсирующая боль. Чертов локоть рассек кожу. Ладно, нет времени прихорашиваться. Внизу живота рубаха на верзиле пропиталась черным и смердела гнилью сильнее отравы, которой он пытался меня усыпить. Я опустился на колени, разодрал рубаху. От возни с живота, приблизительно в районе аппендикса, отошел кусок кожи, не похожий по цвету на остальной труп. Из разрыва сочилась гнилая коричнево-черная жижа. Как и Мароло Накомо, этот громила обратился за помощью к Саравору. Похоже на то, что, заполучив от меня кусочек силы Глубинного короля, чертов штопатель научился паре нехороших трюков. Глаза мертвеца были залиты кровью.
Я подумал про Ненн, и внутри скверно заколотилось. Что колдун в нее засунул? И что я учинил с ней, когда торговался за ее жизнь?
– Рихальт, он пахнет Оком, – сказал Малдон, втягивающий воздух носом, будто терьер.
– Думаешь, он был поблизости?
– Может быть. А может, Око использовали, чтобы сотворить с ним такое.
Я с трудом встал. Пьяный азарт драки ушел, оставив мутную усталость и необходимость снова куда-то спешить. Я посмотрел на отрубленную руку. Три пальца торчат не так. Угол слишком маленький. Наверное, криво срослись. Когда я отрубил руку, ее хозяин резво кинулся наутек. Быть может, я разрушил власть Саравора над ним? Чтобы выяснить, надо отыскать беглеца. К взломанным дверям вела кровавая дорожка. Я поднял меч, вытер его и чертыхнулся. У меня же нет зарядов для пистолета. Его я захватил по привычке, использовать не собирался, во всяком случае, больше одного раза.
– Пойдешь за ним? – спросил Малдон.
– Конечно.
– Я с тобой.
– Нет. Бери Сокола и возвращайся домой. Пусть Кассо наведет тут порядок и обязательно заберет тело к нам. Нельзя, чтобы его заграбастала Цитадель.
С тем я отправился в погоню.
По кровавому следу идти легко. Беглец прошел сквозь дом. Бедняки не ставят замков на внутренние двери – что там прятать и от кого? Затем я пошел по улицам, и, когда кровавый след стал реже, мне помогали местные. Человек со свежеотрубленной рукой хорошо запоминается. Разболелась старая рана в ноге, я захромал, при каждом шаге будто тыкало кинжалом, но черт с ним. Я позабочусь о ноге позднее, когда возьму сукина сына, притащу к нам и опрокину парочку стопок бренди. Заживет, никуда не денется.
Конечно, старина Рихальт, уверь себя в этом – и будешь как новенький.
Я ковылял через кварталы, кровавые пятна на мостовой встречались все реже, а потом, когда я свернул на широкую улицу, вовсе исчезли. Может, калека умудрился перевязать обрубок? На пороге сидел и курил трубку старик. Я спросил, пробегал ли кто-нибудь мимо дома. Нет, не пробегал. Кто-нибудь необычный? Все обычные. Старик выглядел измученным скукой. Наверняка, он подмечает всех соседей, не то что незнакомца с отрубленной рукой. Потому я вернулся на узкую улочку. Может, я пропустил дверь? Наверняка здоровая рука в крови, но взломанных дверей не видно, а те, что я попробовал открыть, казались основательно запертыми. По чистой случайности я заметил странный блеск на канализационной решетке. Я тронул рукой – кровь. Тогда я сдвинул решетку и полез в темноту.
Про городскую канализацию я не скажу ровно ничего хорошего. И все же были три повода для радости. Во-первых, по обе стороны вонючей канавы оставались дорожки, так что не пришлось шлепать по нечистотам. Во-вторых, у меня в кармане отыскалась сигарная зажигалка, а в ней достаточно фоса, чтобы освещать дорогу. В-третьих, хрящи в моем носу давно уже были исковерканы настолько, что чувствовать запахи я мог немногим лучше, чем Тнота – играть на фортепиано.
Человек Саравора был здесь. Он опирался рукой о стену, на ней остались его размазанные отпечатки. След привел меня к двери – не гнилой и пятнистой от возраста, а из нового твердого дерева. Хорошая дверь, рассчитанная на то, чтобы не пускать незваных гостей, и с большим навесным замком из черного железа. Кому надо запирать двери в канализации?
Из-под двери сочился свет, и я погасил зажигалку.
Дверь была открыта, на створке – красный отпечаток. Обезумевший от страха беглец позабыл закрыть ее.
Я вошел.

18

Чтобы меня бросило в дрожь, нужно постараться. Чертовски постараться.
Я видел столько, что обычный человек и не поверит. Я видел, как тащатся сквозь Морок призраки карнавала, обгорелые скелеты, я видел, как боги разбирают на части подобного им в сердце Машины, я видел, как единственная женщина высвободила мощь, уничтожившую целую армию. Но иногда в дрожь бросает не от магии и не от диковинной странности, а от простой человечности. Вернее, ее отсутствия. Когда я ступил за ту дверь, мир покачнулся.
Такого в моем городе быть не должно.
Наверное, этот храм стоял еще с той поры, когда не было Машины и вокруг нее еще не построили Валенград. Старые колонны – некоторые из цельного куска камня, некоторые собраны из цилиндров. В каждом углу круглые фос-светильники, соединенные грубо разведенными кабелями. Не знаю, какому богу здесь молились раньше, но теперь место использовалось крайне утилитарным образом. Здесь устроили бойню – но не для свиней и коров.
Тут ровными рядами висели на крюках и цепях человеческие трупы, дюжины и дюжины людей, озаренных холодным магическим светом, шипевшим в скверно прикрученных проводах. Мужчины, женщины, иногда дети, висевшие на цепях из черного железа, прицепленные за вогнанные в плечи крюки. Высокие упирались ногами в пол, низкие болтались. Я повидал много трупов – а убил людей и больше, чем здесь.
Но их развесили так аккуратно, всех – лицами ко мне. Головы упираются подбородком в грудь, свисают русые, темные, рыжие волосы. Все методично, точно. Не пушечный залп, превращающий тела в кровавое месиво во имя войны, а кладовая в мастерской, где материал тщательно упорядочен и отсортирован.
Почти все – искалечены. Не хватает рук или ног, кусков кожи, кишок, иногда лиц – у всех, начиная с белоголового старика у двери и заканчивая мальчишкой в трех рядах от меня. Причем части тела и куски не отрублены, оторваны или откушены, а с хирургической точностью вырезаны. Под трупами пол в застарелых темных пятнах. Ненужные кости сложены вдоль стен. Саравор обделывал тут свои делишки многие месяцы – а может, и годы. Как знать, сколько слоняющихся по улицам Валенграда людей носят на себе колдовские заплатки?
Я ощутил себя рыбой на мели. Меня застигли врасплох. Если Саравор здесь, я вляпался по уши. Штопальщик хотел не грохнуть меня, а, скорее, взять живым, судя по попытке обездвижить и усыпить, и послал за мной своих самых здоровых марионеток. Их-то я пережил. Но чтобы выжить здесь, нужно было явиться с сотней бойцов и десятком боевых «спиннеров» и разнести все к чертям. В стене старого храма были двери, в глубине зала – верстаки и рабочие столы, на которых когда-то страшно мучились люди. Там и тут крюки, на них прицеплены части человеческих тел: больше всего рук, но есть скальпы, несколько ступней, лиц и что-то похожее на сердце. Вот он, воплощенный кошмар, в центре города, под самым моим носом. У меня от злости аж почернело в глазах.
Я прошел через лес тел и обнаружил свою жертву лежащей на залитом кровью верстаке. Побелевший здоровяк прижимал культю к груди. Он посмотрел на меня мутным взглядом.
– Заштопай меня, – прохрипел он.
Бедняга не понял, кто я. Бредил от потери крови.
– Заштопай меня снова, умоляю.
А, так это место – и вправду склад для мастерской Саравора. Мясной чулан. Но здоровяка уже вряд ли заштопают. В нем крови осталось всего ничего. Я схватил его за глотку.
– Где Саравор? Где Око? – процедил я.
Я тряс его, раздавал пощечины, пытался хоть как-то расшевелить, не дать заснуть.
Но он меня не видел. Он едва мог дышать – и вот умер.
Между рядами трупов прокрались мужчина и женщина с взведенными мушкетами, нацеленными на меня. Я замер. Они подошли с разных сторон. Если бы выстрелили, пробили бы во мне дыры величиной в кулак.
Женщина была в рабочем комбинезоне, будто только что бросила прокладывать трубы на улице и ринулась за мной, а мужчина – голый по пояс. Под мышкой – скверно прилепленный кусок кожи, бледно-желтый на фоне загорелого туловища. Его заштопали, как и Ненн. Еще одно творение Саравора. В уголках глаз блестели капли крови. То есть Саравор и вправду больше не штопает людей. Он меняет их и завладевает ими. «Малыши» могут поработить разум человека, запуская психочервей. Я дал Саравору эту магию, и он сделал ее своей, прибавил к своей мощи.
– Брось меч, – посоветовала женщина.
Она правильно встала. Я не успею допрыгнуть. А промазать у нее нет шансов. Она спокойно и крепко держит мушкет. Остается подчиниться приказу. Звон клинка о пол храма – как погребальный колокол. Продолжая держать меня на мушке, мужчина подходит ближе.
– Повернись и посмотри на нее, – приказывает он.
Наверное, он врезал мне по голове прикладом. Меня мощно тряхнуло, в глазах помутилось, заболело. Мир погрузился в дикий хаос. Я не отключился полностью, понимал, что меня тащат. Но мозг с такой силой стукнуло о стенку черепа, что потерял я сознание или нет, уже было неважно. Я не мог двигаться.
Они разложили меня на столе и привязали. Связанные руки прицепили за крюк над головой, на каждую ногу – по веревке. Голова кружилась, меня мутило так, что кишки выворачивались наружу.
– Господин желает связать его, – выговорил мужчина.
Хоть я и не мог нормально соображать, мысли скакали будто пьяные, я уразумел: вряд ли это «связать» относится к веревкам.
– Поверьте, какую бы сделку вы ни заключили с ним, добром для вас это не кончится, – сказал я. – Думаете, он исполнит обещанное после того, как забрался к вам в головы?
Но ни женщина, ни мужчина не ответили. Да они вообще не замечали меня.
– Я всегда исполняю обещанное, – выговорил кто-то из-за мертвых тел сухим старческим голосом.
Я закрыл глаза, чувствуя, что еще не готов повидаться с новым гостем. В голове стучало так, будто малолетний хулиган колотил ее киянкой. Я глубоко вдохнул – и решился посмотреть.
Пришли двое серых детей, пустолицых и равнодушных, как песок в пустыне. Один держал голову, похожую на ту, которую мне когда-то присылал Саравор: иссохший старый пергамент кожи, аккуратно заштопанная шея, закатившиеся глаза. Голова старухи с волосами тонкими и белыми, как шелк. Ребенок держал ее на сгибе локтя, и срывавшиеся с неподвижных губ слова походили на шелест опавших листьев.
– Здравствуй, Галхэрроу.
– Привет, Саравор. Давно не виделись, – выговорил я.
Боль накатывала тошными волнами.
– Галхэрроу, ты так спокоен. Это хорошо, – выдохнула голова. – Ты мне сегодня стоил двух очень преданных слуг. Если б я знал, что ты явишься по собственному желанию, я бы попросту пригласил тебя. Может, мы бы снова договорились.
Дети подошли ближе.
– Да, Саравор, в последний раз мы говорили почти пять лет назад. Самое время тряхнуть стариной.
Глазные яблоки говорящей головы медленно повернулись зрачками ко мне.
– Все договоренности рано или поздно разрывают, – проскрипела голова. – Можно и, как ты выражаешься, тряхнуть стариной – но, так или иначе, теперь ты мне нужен в качестве послушного слуги. Близится финал, и мне понадобятся «Черные крылья».
Я понял, что он имеет в виду, и дико забился от внезапно нахлынувшего ужаса. Мужчина отшатнулся, потянулся за мечом, а я лишь крепче затянул узлы на запястьях. Меня пробрало до мозга костей. Мало кто в этом мире ужасал меня так, как Саравор. Я до ледяной дрожи боялся Глубинных королей, Безымянных, студенистую медузоподобную тварь под песками северного Морока и свою мать. Но Саравора сейчас я боялся сильнее, потому что он и его твари стояли рядом.
Саравор хотел подчинить меня своей воле так же, как несчастного верзилу, умершего на верстаке, как Мароло Накомо и того, кто носил лицо Девлена Майля. Мощь колдуна возросла, если он изменит меня, я превращусь в его послушную куклу. В раба.
– Нужно присоединить часть, но какую? – спросил мужчина.
Голова помолчала, затем прошипела:
– Приведите пленника! Если хотим оставить Галхэрроу на его посту, часть должна быть свежей. Цвет кожи пленника хорошо подходит, а пользы от него уже никакой.
Серый ребенок поставил голову на стол у моих ног, опустился на колени, а когда встал, я увидел в его руках пилу. Кривые, мятые, тупые зубы пятнала ржавчина. Хотя нет, не ржавчина, а кое-что того же цвета. Я похолодел, напрягся, натянул веревки, но, хоть я сильнее большинства людей, разорвать ее мне оказалось не под силу. Я тяжело, часто задышал. От пилы просто веяло жутью, и не из-за ее чересчур страшного вида, а из-за обыденности и заурядности. Этот видавший виды инструмент износился от работы – и сейчас я мог стать ее частью.
Пленник пришел на казнь, не пытаясь противиться. Кем бы он ни был, Саравор давно отбил у него желание бунтовать. Его пихнули в угол, он сжался, скрючился, стараясь отползти подальше от причинившей ему боль руки.
Какой жалкий, ничтожный нищий. Отросшие волосы слепились от жира и грязи, кости выпирают из-под немытой кожи. Если он и видел хоть раз за последний год тазик с водой, то уж точно использовал его не для купания. Но его одежды когда-то были богатыми. Конечно, теперь их покрывал слой грязи, но качество кружев и шелка не испортишь, каким бы унижениям ни подвергали их хозяина.
– Чтобы связь была сильной, нужны нога или рука, – прошипела голова. – Галхэрроу уже показал, что способен противиться. Если заменить правую, возникнут проблемы с подписью. Если заменить ногу, обязательно изменится походка, появится хромота. Потому отнимите левую руку. Не слишком подходит, но рукава все скроют.
Серое дитя вручило пилу подручному.
– Саравор, просто скажи мне, чего ты хочешь. Может, мы договоримся, – в отчаянии взмолился я.
Жалкая слабость. Тут все безнадежно. Этот как бросать две кости и надеяться на три шестерки.
– Ты же чего-то хочешь! Скажи мне, чего, давай поторгуемся. Я исполняю обещанное, ты же знаешь.
Слова труса. Но я и вправду трусил. А кто не трус, когда ему грозят отрубить руку?
– А чего хочет любой? – осведомилась голова. – Стать сильнее, могущественнее, управлять другими, встать наверху. И я тоже.
Серые дети заулыбались.
– Ты не можешь дать мне ничего. Все, что мне надо, я возьму и сам. Что ты можешь посулить мне? Деньги, секс? Нет, Галхэрроу. Я хочу от тебя лишь одного.
– И наверняка это не мое хорошее о тебе мнение? – буркнул я.
– Это твои зубы.
Клянусь, голова этой старой карги улыбалась!
– Какой чудесный был бы трофей! Я бы самолично носил их – зубы, разорвавшие глотку Тороло Манконо.
– Ты гребаный психопат, – выдохнул я.
– Если не будешь дергаться, я перепилю кость быстрее, – указал мужчина. – Если срез чистый, оно сцепится в момент. Боли меньше, и скорее придешь в себя, станешь как новенький.
Мужчина улыбнулся и указал на стежки у подмышки, будто его рабство на самом деле было чудесным подарком.
– Галхэрроу, – чуть слышно выговорил покрытый грязью пленник.
Он глядел на меня так, будто я – Дух Правосудия, посланный сжечь несчастного грешника. Он широко открыл рот от удивления и страха, и я вдруг понял, что знаю этого человека. Я снова забился и задергался, веревки еще сильнее врезались в запястья и щиколотки, из-под разодранной кожи брызнула кровь, я завыл, напрягся, потянул изо всех сил – но напрасно. Мне не мешали. В конце концов, я запыхался и обмяк. Они того и дожидались. Торопиться им было некуда.
Ох, Дантри клятый духами Танза!
– Держи его, – приказал мужчина с пилой женщине.
Она подошла и налегла, пытаясь прижать мои локти к столу. Ей не хватало веса, но веревки не позволяли оттолкнуть ее.
– Честно тебе говорю, лучше б ты не дергался, – посоветовал тип с пилой.
Если честно, то на мгновение я поддался страху. Подумал: ну, пусть режет. Но мгновение прошло. Я рычал и плевался, но женщина придавила меня, а у меня еще жутко гудела голова. Тупые зубья пилы легли на мою кожу с внутренней стороны руки, чуть повыше локтя.
И дернулись назад!
А когда они впились в кожу, я отдернул руку, пила поехала, и не вошла глубоко, но вспорола вытатуированного на предплечье ворона.
Однажды я, пытаясь напугать Ненн, рассказывал про то, как пытался вырезать ворона с руки. В общем, я знаком с последствиями. Печальными последствиями.
Треснуло так, будто срубили вековой дуб, я учуял запах горячего битума и паленых волос. Ворон боролся с пилой. Рука будто загорелась огнем, и в комнату выплеснулось облако жидкой тьмы, отшвырнувшее прислужников Саравора к стене. Воронья лапа встроил надежный предохранитель на случай, если слуги попытаются избавиться от клейма. Из руки вылилась живая ядовитая чернота, бесформенная, смердящая, полная ненависти тварь, безумная и жестокая. Зал заполнил маслянисто-сочный, злой пурпурный свет.
И я наконец по-настоящему увидел тех, кого считал слепыми детьми в услужении Саравора. Иллюзии рассеялись, открылась истинная суть. Они не были детьми. Я не знал, как их назвать – древних, как горы, морщинистых, нечистых. Над чешуйчатыми лбами – ряд коротких тупых рогов, костистые тела, щуплые не от недоедания, а от вечного голода, который невозможно унять. Они шипели и фыркали, в их огромных оранжевых глазах был ужас перед чужой хищной магией, грозившей сжечь дотла.
Черный яд лился из моей руки. Дерево подо мной зашипело и намокло, веревки высохли и распались. Когда я освободился, серые дети пронзительно взвизгнули и убежали. Женщина умерла. Выплеск магии сгноил ее заживо. Но мужчину всего лишь отбросило. Когда облако ослабло, он встал. С одной стороны его лица шипело, пузырилось и стекало мясо. Полуслепой, он поднял пилу и двинулся ко мне, но я уже встал. Конечно, у меня плыло перед глазами, но я выдрал пилу из его рук. Мы рухнули на пол, я приставил пилу к глотке и окатил ублюдка брызгами его же крови.
Затем я схватил Дантри и взвалил его на спину. Святые духи, нога просто взорвалась болью. Хрен с ней, надо убираться отсюда! Хорошо хоть из-за ноги я забыл про боль в голове.
Я драпал и слышал за спиной визг серых детей. Эти твари вернутся с новыми рабами Саравора и пилами – но меня им, мать их, не достать.

19

То, что осталось от Дантри Танза, я не скормил бы и бродячим псам. Верней, даже отощавший пес вряд ли соблазнился бы остатками мяса, присохшими к костям.
Когда я впервые повстречал его в Мороке, ему уже стукнуло тридцать, но выглядел он мальчишкой-переростком с мягкой кожей, руками, больше привыкшими к перу, чем к мечу, и легкомыслием, какое дает людям лишь банковский счет, откуда можно черпать деньги, не интересуясь его состоянием. Потому Дантри никак не мог поверить, что кто-то может желать ему зла – даже после убийства его слуги Глоста.
Я стоял у его кровати и думал, что теперь-то уж парень точно поверил во зло.
Он и раньше не отличался упитанностью, а теперь превратился в скелет. Его пожалел бы и самый жалкий бедняк на Помойке. Его кожа стала молочно-белой, как у личинки короеда, волосы и борода отросли, слиплись в мокрый колтун. Дантри был немыслимо грязен и, наверное, все время оставался в той же одежде, в какой его схватили. На рубашке еще висела единственная жемчужная пуговица, как последнее упрямое напоминание о былой роскоши.
Я послал Малдона за Кассо и Валией. Пока я отмывал кровь с запястий и головы, Дантри раздели во дворе, как могли, расправились со вшами, обрезали волосы и сожгли тряпье. Шокированный Дантри не смог и возразить против такого унижения. А я добавил Саравору еще один должок, за который хотел посчитаться.
Потом Дантри лежал на моей постели в доме и то дрожал, то застывал неподвижно, будто труп. Его лихорадило. На лбу проступили капли пота. Я не видел Дантри два года, и моя прежняя злость на него язвила душу. Ведь я почти его предал, посчитав, что тот сбежал.
Пришли Валия с Амайрой, принесли тазик горячей воды, ножницы и бритву.
– Хочешь сам или позволишь мне? – тихо спросила Валия.
У меня еще тряслись руки, и я кивнул: мол, давай ты. В голове стучало, а нога уймется, наверное, лишь через несколько дней.
– Отчего он такой больной? – спросила Амайра, боявшаяся подойти ближе к Дантри.
– Плохие люди очень скверно с ним обращались. Потому мы и занимаемся нашим делом. Плохие люди вредят добрым и поступают с ними, как с этим мальчиком.
– Он мужчина, а не мальчик, – указала Амайра.
Да, но для меня он навсегда останется мальчишкой-переростком.
Валия работала тихо и спокойно. Бороду она обрезала во дворе, а теперь аккуратно выбривала щетину. Дантри дергался и бормотал. Лихорадка напала на него, когда я вытащил его из канализации, будто там он держался из последних сил, а теперь вдруг сдался, и хворь захватила его, словно осажденную крепость.
– Кто его держал? – спросила Валия.
– Саравор. Он завладел и Дантри, и Оком – и заплатит за то, что их захватил.
– Ты знаешь, где его найти?
Я помотал головой. Это было ошибкой. Мир закружился, накатила тошнота. Цепкие сильные пальцы ухватили меня, подвели, пихнули в кресло. Амайра шарахнулась, когда я плюхнулся в него, подняв тучу пыли. Вообще комнаты имели заброшенный, нежилой вид, что и понятно: я редко бывал тут, а домохозяйка сбежала, когда с неба начали падать снаряды. Я вымотался, нервы были на пределе, а драка с марионетками Саравора отняла последние силы, что у меня еще оставались. Без бренди теперь никак. Ну, или еще чего-нибудь, что успокоит нервы и голову. Надо расслабиться. Прийти в себя.
– Капитан-сэр, можно я вам что-нибудь принесу? – спросила Аймара.
– Почему она здесь? – спросил я Валию. – Не стоит ей видеть такое.
– Ты же послал всех в канализацию, а мне нужны были рабочие руки. Амайра, еще воды, пожалуйста.
Девчонка обиделась. Даже голову повесила. Она не понимает, что я для ее же блага. Жизни капитана «Черных крыльев» не позавидуешь. Не будет ни денег, ни семьи, ни счастья. Я не гожусь даже в качестве зонтика, чтобы защитить от помоев, которые на нас постоянно льет жизнь. Амайра – хорошая девочка. Она заслуживает лучшей жизни.
Проснулся я от обычного кошмара. Ко мне тянулась Эзабет – холодная, потерявшаяся в свете. Я потянулся в ответ, но не смог притронуться к ее искалеченной руке. Когда я открыл глаза, вокруг была уютная спокойная комната. Валия накинула на меня одеяло. Горели дрова в камине, свечи заливали комнату мягким светом. У дальней стены свистел и хрипел во сне Дантри, но благовония в свечах перебивали смрад больного тела. В висках стучала кровь. Интересно, отчего я проснулся?
Кружка остывшего уже много часов назад чая стояла на столе рядом с говядиной, овощной закуской, и – о восторг! – бутылкой вайтландского бренди. Я пренебрег стаканом, взял бутыль и откинулся в кресле. Эх, республику стоит защищать хотя бы ради такого бренди! Интересно, кто поставил сюда бутылку, Валия или Амайра? Впрочем, я их обеих люблю, каждую по-своему. Да и вообще, неважно. Не вставая с кресла, я опорожнил полбутылки – и над головой оглушительно загрохотало. Щит Тьерро отразил очередной снаряд. Опять огонь с неба. Наверное, я и проснулся от грохота.
Двигая кистью, я всякий раз морщился от боли. Веревки оставили язвы на запястьях. А там, где пила вгрызлась в предплечье, в татуировку ворона – ничего. Я в очередной раз задумался о том, где сейчас Ноль и Воронья лапа, какую интригу плетут и почему не помогают. В последний раз из моей руки вырвалась мороженая птица, увечная, неспособная передать послание. И это до крайности скверно.
Я устал до мозга костей, ноги тряслись от изнеможения, но сон опять удрал, спрятался в болоте бессонницы. В голове кишели мысли о том, что я знал, о чем догадывался, в чем обманывал себя, и, неизбежно, ворочался страх перед тем, чего я не знал вовсе. Саравор в своих планах зашел дальше, чем я осмеливался вообразить. Он послал людей в Морок, украл Око Шавады из кладовой Вороньей лапы – но это же лишь пена на поверхности. Он давным-давно начал плести заговор против нас – возможно, с того самого момента, когда я отдал ему силу Шавады. Когда бьешься со своей же совестью, время течет медленно. Я слышал взрывы четырех снарядов, прорвавших щит Свидетелей. После увиденного под городом, от взрывов я даже не вздрогнул.
Пришел рассвет, и Валия принесла мне горячий чай и овсянку.
– Ненн вернулась из канализации. Может, поговоришь с ней?
– Ну, запускай.
Судя по виду, Ненн круто пришлось ночью, что кое о чем говорило. Я послал с ней в канализацию всех ее сорвиголов и вообще каждого головореза, каким располагал.
– Как город?
– В дерьме и мясе. Четыре небесных огня пробили щит, один угодил в бойню. Свининой закидало все окрестные крыши. Как Дантри?
– Да почти так же, – сонно ответил я и потер глаза. – Что нашла?
– Я думала, что самым гнусным дерьмом нас потчуют в Мороке. Я ошибалась. Сильно.
Ненн с ребятами штурмовали подземный морг, но ни серых детей, ни Саравора не обнаружили. Малдон пошел с ними, но Око не отыскал. Как и следовало ожидать, у Саравора не одно укрытие. Он мог устроить несколько моргов под городом, где мертвые тела висели, будто туши в мясницкой, до тех пор, пока их не разделают. По количеству трупов было ясно: Саравор уже давно не просто штопает людей, не работает на случайных клиентов, захотевших заключить сделку, а создает армию рабов.
Наверное, Ненн тоже это понимала. Она потянулась за полупустой бутылкой бренди, и я не стал препятствовать. После нескольких глотков она уселась рядом со мной.
– Я надеялся, что вы хотя бы завалите этих его детишек, – заметил я. – Не знаю, что они за твари, но лучше бы они сдохли.
– Мне бы лучше Саравора, – мечтательно проговорила Ненн.
Зная ее, можно вообразить, о чем ей мечтается: заботливо порезать Саравора на кусочки. О самом страшном мы говорить не стали. Будем надеяться, что новые способности Саравора обнаружились уже после того, как я отдал силу Шавады серым детям.
– Книга, – с присвистом прохрипели у стены.
Я встал, пошатываясь. Меня качало, хоть я и проспал больше, чем за всю предыдущую неделю. Я расправил плечи, и в трех позвонках захрустело, будто жуков раздавил. Слишком я уже старый рубить людей и озверело драться. Что-то потянул в плече, и, по-моему, в бедре. Скривившись от боли, я пошел к Дантри.
– Как ты? – спросил я.
Черт, он выглядел, как оживший ссохшийся труп. Кожа стала красноватая, простыни пропитались смердящим потом.
– А где мои книги и бумаги? Они нашли их?
– Там никаких книг не было, – ответила Ненн. – Святые духи, Дантри, ты выглядишь, как свиная задница.
– Генерал, рад вас видеть, – выговорил он и попытался улыбнуться.
Улыбка вышла вымученная, появилась и тут же пропала, словно подброшенный мячик. Похоже, Ненн захотела объяснить, что она уже не генерал, чему причиной неумение сдерживать кулаки, но об этом лучше потом.
– Что за книга? – спросил я.
Дантри жестом показал, что хочет сесть, так что я поднял его и опер на многочисленные подушки.
– «Кодекс Тарана». Он был здесь.
Чертова книга. Дантри свихнулся на ней перед тем, как исчезнуть.
– Там внизу были только трупы, – сказала Ненн и протянула миску. – Ешь. Запихни хоть что-то в желудок.
Чтобы убрать Ненн из комнаты, я попросил принести еще бренди. Конечно, я послал ее и ребят в канализацию просто по привычке, но после того, что я там видел, лучше бы Ненн не слышать наш с Дантри разговор. Он прихлебывал варево из бычьих хвостов и рассказывал, что же с ним приключилось – конечно, из того, что мог вспомнить. С тех пор, как я в последний раз его видел, прошло два года, которые Дантри просидел в тюрьме, потеряв там всякое представление о времени.
– Я знал, что меня захватил сам Саравор. Его тело выглядело, как сшитое из неудачно подогнанных лоскутов. Он знал, что у меня есть «Кодекс». Представившись экспертом по лингвистике, Саравор заманил меня на встречу, а там ожидали громилы. Они отвели меня в подвал и бросили в крохотную комнатушку. До вчерашнего дня я ее не покидал.
– Почему?
– Он заставил меня помочь ему с книгой. Он не очень понимал ее.
– Но ты же не мог ее прочитать!
– Да, не мог. Но Саравор перевел ее с аката. Рихальт, Саравор знает очень многое. Он очень старый, и эти его дети – тоже. В книге есть то, что никому не следует знать. Таран был Безымянным. Тысячу лет назад он записал в книге то, что знал о прорыве реальности… Я хочу забыть то, что узнал – а Саравор показывал мне лишь обрывки, части, которые не мог понять. Он заставил меня делать расчеты.
Ложка в руках Дантри дрожала.
– Он запускал в меня психочервей, пытался выудить информацию. Но заставить меня мыслить за него он не мог. Психочерви не способны на такое. Можно сделать человека послушной марионеткой, прочесть его память, но нельзя заставить делать что-то новое.
Астрономия и математика всегда были сильными сторонами Дантри, и он работал в одиночестве и темноте. Иногда фонарь гас, про него забывали на несколько дней. Но рано или поздно приходило серое дитя, доливало масло в фонарь и велело заниматься работой. Не будешь работать – не получишь еды. Дантри работал.
– Чего он хотел? – спросил я.
Дантри откинулся на подушки, закрыл глаза.
– Всего, – выговорил он. – Саравор хотел узнать то, что знал Таран, раскрыть тайны «Кодекса» – и стать Безымянным, или Глубинным королем. Но Саравор живет в постоянном страхе перед Безымянными.
Дантри глянул мне в лицо.
– Одно время он боялся Эзабет. Он постоянно приносил мне новости о появлении Светлой леди. Ее явления учащались, и Саравор хотел знать, что она такое. Но чем больше мы понимали в «Кодексе», тем меньше он боялся. Он поверил в то, что с каждым появлением здесь она набирает силу. Я пригрозил, что Эзабет придет освободить меня, и тогда Саравор рассмеялся и дал мне почитать отрывок из «Кодекса», заставил доказать то, о чем он уже догадался…
Дантри потупился.
– Рихальт, извини, – тяжело и медленно выговорил он. – Ты был прав. Чтобы вернуть ее, заключенную в свете, нужно больше силы, чем в Сердце Пустоты. Эзабет пленена в другом мире, и для освобождения не хватит даже мощи Машины Ноля.
– Но Светлый орден верит в то, что она вернется, – заметил я.
Я сам так долго отказывался в это поверить. Но где-то в глубине души еще горел слабенький огонек надежды. А от слов Дантри он потух, рассыпался пылью.
– Она не в нашем мире. И она может прийти к нам не в большей мере, чем мы к ней. Это доказывают законы, описанные в книге Тарана.
Я подумал о том, как несчастный Дантри сидел в камере и медленно выписывал расчеты, доказывал, что все его надежды тщетны. Мне захотелось разорвать Саравора голыми руками, один пришитый кусок за другим.
Но зачем тогда ей копить силу, если невозможно вернуться?
– Не знаю. Хотя Саравор доказал, что она именно копит силу. Но больше его интересовало другое. В «Кодексе» есть удивительные вещи. Рихальт, я теперь знаю, как рождаются звезды, понимаю, как расщепить крошечные частицы, из которых состоим мы все. Это сногсшибательно! Только горсть ученых во всех городах-государствах могла бы справиться с этими уравнениями.
– Но ты справился.
– У меня не было выбора, – вяло поводив ложкой в вареве, признался Дантри.
– Я понимаю, никакого выбора. Я, наверное, тоже решил бы их в такой ситуации. Ладно. Так что он замышляет?
– Точно не знаю, но я частично понял его план. Саравор хочет столкнуть две противодействующие магии, не знаю, какие, но силы колоссальные. Он хотел знать, как самому при этом не погибнуть. Святые духи, Рихальт, я ведь показал ему! Что бы он ни планировал, теперь он знает все, что нужно. И я стал ему бесполезен.
«Ну, как источник запчастей человек Саравору полезен всегда», – подумал я и сказал:
– Отдыхай. Когда выспишься, начни записывать все, что сочтешь полезным. Вообще все, что хоть в далекой перспективе может помочь нам. Мы должны знать то, что знает Саравор.
– Я попытаюсь, – пообещал Дантри. – Рихальт, извини…

* * *

Я не стал его утешать или успокаивать – слишком уж у меня испортилось настроение. Я оставил его отдыхать. Ненн тоже пришлось идти. Она была на ногах всю ночь, но с полковником Коской в Цитадели и людьми Светлого ордена, заправляющими на улицах, мне требовалась своя фигура в Цитадели. Дела выглядели скверно, и пахло большой кровью. Ненн уже отправила солдат патрулировать улицы.
У двери мы с Ненн наткнулись на Валию.
– Если я вам не нужна, то я бы, с вашего разрешения, отдохнула, – сказала она.
Она выглядела еще хуже нас. Ей не требовалось сидеть всю ночь, но говорить ей не работать – это все равно, что говорить мне не пить.
– Майор Ненн, не могли бы вы поставить пару солдат к дверям? – спросила Валия.
– У меня сейчас людей, как монет в кармане у нищего, – ответила Ненн. – Но я кого-нибудь найду.
Обе застыли, глядя друг на друга. Каждая хотела, чтобы другая ушла первой. Выиграла Ненн. Она сложила руки на груди, удовлетворенно посмотрела на Валию, идущую к нанятой пролетке, и вдруг издала звук, похожий на кряканье. Рассмеялась.
– И что? – осведомился я.
– Да так, забавно. Она в последнее время пытается залезть к тебе в постель. Бедняжка не ожидала, что ты ее так вот.
Она достала кусок смолы, кинула эту гнусь в рот и принялась усиленно жевать. Чертова хамка. Мы с ней уже десять лет на таких тонах, но нельзя говорить так о Валии, когда ее нет рядом. Это неуважение. Валия гордая. Ей бы не понравилось. Я так и сказал Ненн.
– Она тебя быстро простит, если ты задерешь ей юбки и дашь жару. И тебе пойдет на пользу. Может, расслабишься.
– А я-то думал, капитан Бетч втрахал в тебя хоть толику разума.
Ненн вытащила зубами из своего куска смолы прилипшую каменную крошку и сплюнула в палисадник.
– Рихальт, я скажу без стеснения: мне нравится трахаться. Духи сделали нас способными на это, и провалиться мне, если я постыжусь сказать, что мне в радость потрахаться. А вот у тебя проблема. Ты хочешь только того, чего не можешь достать. Рихальт, ты можешь взять эту женщину, но вбил себе в голову, что это не так. Вряд ли ты платишь ей достаточно, чтобы она готовила тебе суп по ночам. Как говорится, открой глаза и увидишь.
– Ненн, отвяжись. Иди, спасай город.
Мы шлепнули друг дружку по рукам и разошлись. Пусть мы с виду на ножах, на самом-то деле мы ближе, чем свиньи из одной лужи – чего не скажешь про следующего моего собеседника.
Малдон обитал у меня в подвале и превратил его в нечто вроде мастерской. Свет давали обычные лампы, никакого фоса, но я ощущал его в воздухе, несмотря на жар от плавленой стали. Малдон обзавелся большим верстаком, маленьким горном и целым набором металлических орудий для магии по металлу, малопонятных простому смертному вроде меня.
Слепой ребенок работал и бормотал себе под нос. Глек снял повязку, и я видел дыру в его черепе, рану, которая никогда не заживет, но и никогда не убьет Малдона. Он мурлыкал простую старую песенку, и от звука ее слов меня проняло до костей.
– Ночь темна, холодна она…
– Вижу, ты развернулся вовсю, – заметил я.
Он даже и не обернулся ко мне. Ему-то ни к чему.
– Лучше уж развернуться, чем пить, – заметил он. – Подай мне вон тот гаечный ключ.
Я отыскал его на загроможденном верстаке рядом с несколькими мушкетными стволами, частями, по меньшей мере, двух разобранных светострелов, рычагов, передач, обрезков кожи, шестерен, лебедок и прочего металлического и кожаного хлама. Глек взял ключ, примерился и прикрутил плотнее друг к другу пару кусков металла.
– Что делаешь? – спросил я.
– Оружие. Этот бездарь Беш Флинт думает, что его светострелами можно гордиться. Болван. Я покажу ему, что такое настоящее фос-оружие!
– Ты можешь сделать что-то постабильней светострела? – вертя в руках порченую канистру из-под фоса, спросил я.
Фос взорвался так, что стенки вмяло, сплющило.
– Не уверен, – ответил Глек. – Я всегда носился с идеей подобного оружия, но меня расхолаживали предстоящие испытания. А теперь уже не очень важно, ошибусь я или нет. Я могу взрывать себя сколько угодно раз. Все вычисления показывают, что оружие, скорее всего, взорвется при стрельбе. Но если не взорвется, то сделает одного бойца сильнее целого войска.
Я не сомневался в том, что уж Малдон точно переживет все неудачи своего проекта. А вот уцелеет ли мой дом – большой вопрос. Но я сам позволил Малдону этим заниматься. Ему полезно. Теперь он не пьет и не шкодит. Я увидел его трезвым впервые за несколько лет. Вдоль стены еще стояли шеренгой бутылки, но не так много, как я ожидал увидеть.
– Что оно делает?
– Я покажу, когда закончу. Ты чего-то хочешь или просто проверяешь, хороший ли я сынишка?
– Кое-чего хочу.
Я принялся выкладывать про то, что мы обнаружили под городом. Малдон по-прежнему крутил детальки. Но когда я упомянул Саравора, Глек оставил крутящиеся диски, которые пытался соединить, и уселся в кресло.
– Если бы ты не забрал мою силу, я бы победил его, – очень спокойно проговорил он.
Хм, сынишка-то раздражен. А ведь знает: если бы я не забрал, он бы меня прикончил.
– Я знаю.
– У Саравора есть источник силы, магического сырья, очень странного, не похожего ни на что из того, что я видел. С магией оно так, у каждого по-своему. Но его сила – откуда-то из темноты, из места, которое лучше не трогать.
– Я передал ему силу, которую Шавада поместил в тебя, – указал я. – Так я победил вас обоих. Я заключил сделку, и прислуживающие Саравору твари забрали силу. Насколько могущественным мог сделаться Саравор?
– Могущество – как миля в Мороке, то день пути, то час, – ответил Глек и пожал худыми плечами.
– Он забрал и Око. Как думаешь, что он может сделать с ним?
– После того, как Око покинуло глазницу княгини Хероно, оно стало практически бесполезным. Но осталось неуязвимым, как любая часть Глубинного короля. Помнишь, когда мы стреляли в нее ядром из пушки? Оно продолжало себе копошиться на полу.
Малдон улыбнулся, но быстро помрачнел.
– Когда уничтожили Шаваду, всякая сила покинула Око. Теперь это лишь пустая оболочка.
– Пустая оболочка, – задумчиво выговорил я. – А ее можно наполнить?
– Чем?
– Фосом?
– Сомневаюсь, – ответил Малдон. – Когда меня забрал Шавада, я потерял все способности «спиннера».
Он щелкнул пальцами, будто ожидал, что появится огонек. Ничего не появилось.
– Это разные стороны монеты, – добавил Глек. – Нельзя затащить свет во тьму.
Да, а я вздумал строить теории – наивный невежда, пытающийся лезть не в свое дело. Лучше оставить догадки про Око специалистам, а самому отправиться на поиски проклятой штуки. Малдон взялся за работу, а я слонялся по мастерской, не в силах высказать то, зачем, собственно, пришел. Глек отложил отвертку.
– Колись или проваливай, – посоветовал он.
– Саравор изменился. Он управляет людьми. Я думал, Накомо заплатили или шантажировали его, но теперь я в этом не уверен. Он сменил лицо и, чтобы освободиться, отрезал его. Он больше не хотел быть куклой Саравора.
– Да уж, нелегкий выбор: лицо или душа. Мне кажется, он выбрал правильно.
– Когда Саравор управляет людьми, они двигаются неуклюже, будто их дергают за ниточки. Может, они при этом и не понимают, что происходит. Когда ими не управляют, они с виду вроде нормальные… В общем, я насчет Ненн. Четыре года назад Саравор заштопал ее. Думаешь, он сможет залезть ей в голову?
Малдону было нечего ответить. Он взял пару кусков металла, проверил, как они подходят друг другу, закрутил маленькое колесо на промасленной оси.
– Не знаю, – признался он. – Штопка Ненн была еще до того, как Саравор забрал кусок власти Шавады. Именно с тех пор он выучился новому трюку с подчинением. Будем надеяться, что он не сможет залезть в голову к тому, кого штопал без силы. Мне нравится Ненн. Она не смотрит на меня с жалостью.
Я кивнул и наконец проговорил:
– Я хочу тебя кое о чем спросить.
Малдон задрал безволосый подбородок – словно глядел на меня дырой в лице. Но я не смог произнести те самые слова. А Глек понял. Он закусил губу, потом кивнул – медленно. Убийственно медленно.
– Если до того дойдет, я сделаю, – сказал он. – Рихальт, Граница много требует от человека. Но даже я б не попросил тебя сделать такое. Если она, гм, будет потеряна для нас, пошли ее вниз, ко мне, за моими старыми записями. Обещаю: это будет быстро.
Я сам попросил его, и он пообещал то, что нужно. Но, тем не менее, в тот момент я его ненавидел.
И тут в окно под потолком стукнулась головой птица. Мы с Глеком аж подпрыгнули. Оглушенная тварь рухнула на подоконник. Глупая птица, что, в общем, обычно для них. Но постойте-ка, это же ворон. А насчет воронов у меня пунктик. У этого белые перья на плечах, будто мантия, белые перья вдоль шеи и на голове. Интересная птица. Она встала на ноги, посмотрела на нас сквозь грязное стекло, принялась клевать его и скрести клювом.
Тук, тук-тук, тук-скр-р-р. Тук-тук-скр-р-р. Скр-р-р. 
– Наверное, у нее от удара помутилось в мозгах, – предположил Малдон. – Она вообразила себя дятлом.
– Нет, – встав и прислушавшись, сказал я. – Это код.
– Ну да, да. И что же говорит этот код? Дай мне червя?
– Нет. Он говорит: впусти меня.

20

– Что это? Ворона? – осведомился Глек.
– Нет, плащеносный ворон. Но они редко встречаются здесь.
Я раскрыл окно, ворон влетел и устроился на причудливой бронзовой штуке, свинченной Малдоном. Птица переминалась с ноги на ногу. Такое я уже видел, и мне это не нравилось. Обычно это означало, что Воронья лапа надо мной потешается. Птица пыталась издавать звуки, и чем дальше, тем больше они походили на речь, хотя вместо слов слышались присвист и кряканье.
– Не по душе мне это. Надо его прикончить, – предложил Малдон.
От детских интонаций предложение прозвучало по-настоящему зловеще. Думаю, Глек и в самом деле мог бы.
– Мне кажется, это плохая идея, – заметил я.
Ворон повернул голову и перешел с птичьих вскриков на грубый гортанный язык из коротких звучных слов. Определенно, это связная речь, но на каком языке? Малдон пожал плечами. Птица снова повернула голову и перешла на жужжащий, щелкающий язык драджей. Кое-что я понял, но немногое. Я еще слабоват в этом чертовом языке.
Птица жужжала и гудела, затем снова дернула головой и спросила:
– А теперь можете меня понимать?
Мы с Малдоном точно переглянулись бы, если бы он мог глядеть. Хм, для меня нормально, когда вороны вылазят из руки. Просто говорящая птица – практически, банальность.
– Теперь понимаю, – ответил я.
– Отлично. Я не был уверен, на каком именно из идиотских языков вы разговариваете. Дальше я буду разговаривать на этом, чтобы не перегрузить ваши мозги.
– Господин, я к вашим услугам, – склонив голову, ответил я.
Глек попятился по направлению к стене. Он сумел избежать внимания Безымянных во время Осады. Он очень боялся их. Их все боялись, но в Малдоне осталась частица Глубинного короля, не погибшая, когда Шаваду стерли из бытия, то, что поддерживало молодость и неуязвимость. Глек боялся, что Безымянные поймают его и выпотрошат ради знания о враге. Однако ворон не проявил к Глеку малейшего интереса.
– Господин? – гнусаво прокаркал-пропищал ворон.
Раздражающе мерзкая тварь.
– Галхэрроу, навозная ты отрыжка, я не твой господин. Ведь это ты самолично, а не ребенок? Так близко трудно разобрать.
Я не понял, о чем он, но ворон есть ворон, трудно ожидать от него осмысленных слов.
– Да, я Галхэрроу. А ты что такое?
– Очевидно, я часть его силы. Он отщепил меня и послал сюда.
– А с чего ты не вылез через руку?
– Слишком много магической интерференции от защиты, которую нагромоздили вокруг себя Безымянные. И слишком холодно. Ведь его последнее послание толком не прошло? Он был в ярости оттого, что Око похитили из Нархайма. И он не будет шибко счастлив, что ты не смог вернуть Око. Он хочет переговорить с тобой с глазу на глаз.
Я похолодел. Даже с воплощением его лучше дел не иметь. А я пару раз побывал в присутствии самого Вороньей лапы – и это было гораздо хуже. В глазках ворона отчетливо светилась злоба. Точно отродье Вороньей лапы.
– Где он? – спросил я. – На нас с неба валится смерть, на улицах хаос. Неужто он нашел занятие поважнее, чем Граница?
– Неужто, надо же, – прокаркал ворон.
Его глазки были черными, как перья вокруг них, и маслянисто поблескивали.
– Думаешь, здесь у вас – самые важные в мире события? В самом деле? Вы, люди, думаете, что главное для всех – это вы и ваши никчемные жизни. Уж тебе-то следовало знать, что эта война не на одном фронте.
– Валенград – сердце Границы. А без Машины мы проиграем войну, – буркнул я.
– А что Машина? Все важное там защищено. Ты кипятишься из-за нескольких гражданских. Галхэрроу, мы войну воюем. На войне убивают. Ты ж по уши в крови, мог бы и сообразить.
Птица осмотрелась, будто оголодала и искала еду. Птицы не могут корчить гримасы, у них для того нет лицевых мускулов, но ворон умудрился выглядеть раздраженным. Я глубоко вдохнул. Что ж, надо ставить точки над «i». Если уж Воронья лапа захотел поговорить со мной, то наверняка гневается, а я уже видел, как расплачиваются люди, разозлившие Безымянных.
– Он может поговорить со мной через тебя? – спросил я.
– Нет. Он хочет говорить с тобой сам. Готов?
– Думаю, да.
– Тогда присядь, – посоветовал ворон и сказал Малдону: А ты брысь отсюда!
Дважды повторять не пришлось. Я уже и забыл, с каким проворством способен удирать слепой калека. Мне вороньи манеры не понравились, но я промолчал. Ворон закаркал – то ли рассмеялся, то ли попросту заорал по-птичьи. Я уселся на пол, на скрещенные ноги, ворон взлетел, описал круг по комнате и метнулся мне прямо в лицо! Я поднял руки, чтобы защититься, но птица пролетела сквозь них, и все изменилось.
Я полетел в звездную пустоту, заполняющую пространство между предметами мира. Время и пространство гнулись, звезды неслись, порхали бабочками, и ревело, словно зажатый между гор ураган.
Я висел в темноте рядом с тонкой серебряной нитью – эссенцией мысли. Я взялся за нее и пополз, ощутил, что в конце пути меня ожидает нечто чудовищное и огромное, как звезда, темное, будто корни горы, поразительное и ужасное. Я понял: это сам Воронья лапа. Я видел его, видел его нутро и никогда не думал, что вселенная может быть настолько колоссальной.
Я был одновременно собой и чужим, без эмоций и чувств. Они остались в покинутом мною теле. Я распознал присутствие и других Безымянных. Я попал в место, немыслимо удаленное от Валенграда. Практически в другой мир.
Их было трое, стоящих друг рядом с другом, сгорбившихся, одетых в иней, присыпанных снегом, не ощущающих жуткого холода. Вокруг пустыня, лишь голубой лед и серый снег, воющий ветер несет его с севера. Везде, куда ни глянь, расстилался лед. Плоское, безликое место в светло-голубых и серых тонах – и совершенно мертвое. Но сюда привела меня серебряная нить, это место силы. Я всегда считал, что подобные места – что-то вроде круга стоячих камней, высокого заповедного леса или какого-нибудь по-особому святого горного храма. Что-то же должно отмечать уникальность места! А тут лишь лед, ветер и пронзительное одиночество.
И три дозорных, столпа силы. Мой господин не двигался много дней, быть может, недель, месяцев, лет. Насквозь промерзли его глаза, рот и уши. Его тело стало синим, окаменелым, твердым, как ледник, в который оно упиралось. Рядом стоял Ноль, или одно из его тел, выглядящее трупом, но с приоткрытыми глазами. Может, он меня видел, хотя и промерз насквозь? На третьем – Мелкой могиле – я не мог сосредоточиться. Он казался сгустком колеблющегося воздуха, искажением. Мой разум отказывался воспринимать его даже неподвижного. Вот они, Безымянные, наши защитники, застывшие, скованные молчаливой войной, безмолвно творящие насилие, превосходящее человеческое разумение. Не я единственный жертвовал собой ради войны. Мы ненавидим Безымянных, боимся их – но мы бы без них проиграли.
Я посмотрел вниз, на вечный лед. Голубая равнина была безукоризненно гладкой – но что-то лежало глубоко под ней, в толще ледника. Тень тени, отражение того, что спало неисчислимое множество медленных холодных лет, когда ледяная река дюйм за дюймом затапливала исполинское тело, погружала в себя. Там, внизу, ничто не могло жить. Но жило.
– Галхэрроу, – медленно и низко пророкотал Воронья лапа, и слова будто крошились между глыбами, такие крошечные среди колоссальной мощи. – Ты подводишь меня.
Я ничем не мог бы смягчить его гнев и потому промолчал.
– Где Око Шавады? – проскрежетал он.
Наверное, он мог бы изобразить больше злости и разочарования, но счел это не стоящим усилий. Я всего лишь пылинка на закраинах его сознания.
– Господин, Око в Валенграде, – сказал я. – Оно у Саравора. Я отыщу его.
– Блюститель детей ищет, как сделаться Безымянным. Земные змеи ощущают это во вращении мира, в самой магии, питающей этот мир. Если Блюститель детей сумеет разрушить Око, пока мы связаны борьбой с Глубинными королями, у нас не хватит сил противостоять ему. Он превзойдет нас всех.
– Господин, как же я смогу его остановить? – спросил я.
Воля Вороньей лапы давила на меня, словно ледниковая толща, но хотя я и был сокрушен, повержен и расплющен, я ощутил: натиск спадает. Ледяная равнина потускнела перед глазами. Напоследок ураганом ворвался в уши шепот гиганта:
ГАЛХЭРРОУ, НЕ ПОДДАВАЙСЯ ПРИЗРАКУ СВЕТА! ОН ЖАЖДЕТ ПОГУБИТЬ ТЕБЯ! НЕ ЗАПОРИ ДЕЛО!

* * *

Я очнулся, и накатила первая волна тошноты. Я повалился набок, выблевал бренди и все, что Валия с таким старанием приготовила для меня. Пальцы побелели, я смертельно замерз. Подполз к маленькому горну Малдона, и от жара замерзшее тело словно взрезали ножами. Плащеносный ворон смотрел на меня с верстака, склонив голову набок.
– Где Воронья лапа? – прохрипел я.
– В вашем языке нет слова для этого места. Люди там не бывают.
– Почему он там, когда нужен здесь?
– Несчастный ты эгоист! Война не на одном фронте. Глубинные короли хотят мести. Они пытаются утопить всю твою страну в океане.
Птица преподнесла новость с таким равнодушием, будто это было всего лишь известие о плохой погоде.
– Они что??
– А-а, это древние дела, вроде тех, что в свое время держали Глубинных королей под океаном. Далеко за Дхьяранской империей в глубинах восточного океана спит кое-кто огромней и могущественней и Королей, и Безымянных. Безымянные зовут его «Спящим». Короли хотят разбудить его.
Похоже, там дела похуже тех, от которых воет и раскалывается небо.
– А они могут? – осведомился я.
Птица прошлась по верстаку, расправила крылья.
– Глубинные короли пробуют провести ритуал, требующий огромной мощи. Они принесут в жертву миллион своих граждан, чтобы собрать достаточно духовной магии для контакта со Спящим. Если им удастся, Спящий пошлет на землю огромные волны. Его влияние вырвет у Леди волн власть над морями, драджи смогут построить корабли и плавать по океану. Безымянные не хотят этого допускать. Происходит битва воли и разума. Ты ж, наверное, чувствовал, как дрожит под ногами земля. Это шевелится Спящий. Он настолько огромен, что его движения ощущаются и здесь.
– Это из-за них происходят землетрясения?
– В сущности да, – подтвердил ворон.
– А все те люди, кого собираются принести в жертву Глубинные короли – они умрут?
– Они же драджи, – напомнил ворон. – Миллионом врагов меньше – отличная перспектива. Хотя прикончат же точно не солдат. Впрочем, и те, и другие – часть военной машины. Магия душ всегда была в арсенале Глубинных королей, но до сих пор они не пытались провести ритуал такого размаха. Уж больно разозлила их гибель Шавады. Они прям кровью плюются!
Птица обрадовалась собственной шутке и закаркала, изображая смех. Похоже, Воронья лапа при создании этого монстра отщепил от себя и кусок чувства юмора.
– Воронья лапа хочет, чтобы я остановил Саравора, но не говорит, как и чем. Чего именно твой родитель от меня хочет?
Впрочем, послания Безымянного редко бывали подробными. Я посмотрел на свои окоченелые пальцы и вспомнил: «Не поддавайся призраку света». Мол, если я позволю, он меня уничтожит. И что бы это значило? Ясно одно: об этом лучше не распространяться.
– Разбирай сам свое гребаное дерьмо, – проворчал ворон.
Интонации в точности как у Вороньей лапы. Эта тварь считает, что я должен во всем разобраться сам.
– Воронья лапа, Ноль и Мелкая могила отмораживают задницы, чтобы защитить тебя, а ты тем временем просрал Око Шавады. Мать твою, верни его!
С этими словами ворон покрутил головой, сорвался с места и подлетел к окну.
М-да, я надеялся, что мелкое отродье хоть немного подскажет, а не примется бестолково бранить за неудачи. Одно хорошо: хоть из руки не вылазит. Меня уже достало при каждом разговоре с Вороньей лапой обливаться кровью.
– Учти, я слежу за тобой, – предупредила пернатая сволочь. – Если ты не можешь сделать то, что он хочет, я отыщу более способных. А пока постараюсь исправить твое упущение и отыскать Око.
Тварь протиснулась наружу и улетела.
– Воронья лапа – гребаный засранец, – резюмировал заглянувший в дверь Малдон.
– Тут я спорить не стану, уж поверь. И как тебе?
– Полномерное гребаное дерьмо. Но тут возникает вопрос: а не было ли так, по чистой случайности, скажем, последнюю тысячу лет? И как часто стороны придумывают милые штукенции вроде Сердца Пустоты?
– Слишком уж часто, – буркнул я. – Небо раскалывать уж точно ни к чему.
И сколько же наших людей погубил Воронья лапа, когда обвалил на нас Сердце Пустоты и выжег Морок? Я иногда прикидываю, представлял ли он при запуске своего оружия, как сильно разорвет реальность. Но я всегда приходил к одному и тому же выводу: лучше мне этого не знать.
Малдон уселся, привалился к стене – маленький, усталый. Можно подумать, что и напуганный.
– Птица прилетела из чертовски далеких мест, – выговорил он. – Когда она вошла тебе в голову, я на мгновение ощутил присутствие Вороньей лапы. Он так похож на Шаваду… колоссальная мощь.
– Лучше стоять по правильную от нее сторону, – заметил я.
– Рассказал бы ты мне как-нибудь про свою татуировку. Как тебя угораздило? Что ты ему задолжал?
– Когда-нибудь расскажу, – буркнул я, и добавил про себя: А лучше никогда. Кое о чем полезнее умолчать.

21

Я написал письмо великому князю Верканти и рекомендовал нового маршала. Князь собирал наемников на западном побережье, чтобы отвоевать наши потерянные владения в Анголе, так что письмо дойдет нескоро. Границе придется потерпеть. Давандейн – родня Верканти, ее поражение – потеря лица для великого князя. Вряд ли он серьезно воспримет мою рекомендацию, но, так или иначе, я поддержал маршала Нгойю. Полковник Коска неплохо справлялся с поддержанием порядка, но ему не хватало тактических способностей, да и вряд ли он сможет держать Границу – в особенности если слушает приказы сектантов. Воронья лапа предупредил не поддаваться светлому призраку. Надо думать, на то есть весомая причина. Но какая? С какой стати?
– Оставь политику аристократам! – прокаркал ворон.
Он заявился в офис и уселся на стопке старых приказов.
– Нам нужны улики и версии! – буркнул я. – Мы не можем просто обыскивать дом за домом. Я работаю над этим.
Ворон взъерошил перья – разозлился. Но ведь сам несколько дней таскался по городу и ничего не смог отыскать. Так что возразить ему нечего.
Когда я запечатывал письмо воском, явилась Амайра и, завидев птицу, объявила:
– Мне она безумно нравится!
– Не трогай! Подцепишь заразу, – предупредил я.
Амайра не поверила мне и в своей дерзости дошла до того, что принялась поглаживать тварь. Я поспешно зашнуровал ботинки.
– Отчего ты не выпустишь ее? – осведомилась Амайра.
– Да оставь птицу в покое! – рявкнул я, и девочка замерла.
– Ну, хватит, зачем так рычать, – проговорил ворон необычно добродушным голосом.
– Она разговаривает! – с восторгом воскликнула Амайра.
Другой бы, может, испугался говорящей твари, но Ненн уже больше года таскала Амайре всякое дерьмо из Морока. Плюсом к этому, когда ты растешь под расколотым воющим небом, многое перестает удивлять.
– Какой прок от птицы, не умеющей разговаривать? Птицы – они умные, – вежливо заметил ворон.
Я просто возненавидел тварь.
– Капитан-сэр, послание от Тноты! – вскинув руку в салюте, бодро отрапортовала Амайра.
– Не надо так, – мрачно посоветовал я и взял у нее клочок бумаги.
Девочка выглядела так, будто мало спала в последнее время. Я знаю, в подвале холодно и неуютно, но где еще спрятать Амайру во время ночных обстрелов?
– Капитан-сэр, почему нет?
– Ты не солдат. Ты здесь служащая. Служащие не отдают честь.
– Когда-нибудь я стану «черным крылом»!
– Нет, не станешь.
Амайра уставилась на меня так, будто я объявил о намерении жениться на «невесте».
– Почему нет? Я же умная. И я могу драться. Ты научишь меня.
У меня не было настроения вести подобные разговоры.
– Когда ты вырастешь, я найду тебе место служанки у приятной леди, живущей очень далеко от Границы. Ты будешь жить во дворце, и делать для леди то, что сейчас делаешь для меня. А если проявишь усердие, со временем, может, сделаешься домоправительницей – тихо, спокойно, далеко от чертова расколотого неба.
Амайра нахмурилась и даже прикусила язык от злости, отчего сразу подурнела. Ей точно не идет злиться. Но пусть уж выговорится.
– Не хочу уезжать! Я хочу остаться здесь. Мой дом тут! Все мое – здесь.
– Если ты подобрала какашку, это еще не значит, что ей стоит дорожить, будто сокровищем. Со временем ты поймешь, что я прав. Потратить жизнь на ловлю приграничного отребья – не лучший способ ею распорядиться. Амайра, люди нас не любят. Они боятся нас. В общем, я больше не хочу про это слышать.
Она надулась, затем, немного поколебавшись, лихо отдала честь и ушла. Я слышал, как она от злости стучит кулаком по стенным панелям. Я тихо чертыхнулся. Все дети мечтают стать солдатами, когда вырастут. Они просто не понимают, что когда умираешь – это навсегда. Амайра еще слишком мала. Она не осознает, что мечтает о короткой, полной крови и дерьма жизни.
– Нельзя всем отказывать – прокаркал ворон. – Воронья лапа рано или поздно захочет нового капитана. Ты не вечный. Имеет смысл выбрать того, кто знает свое дело.
– Чтобы забрать моих людей, тебе придется переступить через мой труп, – сообщил я.
Ворон принялся переминаться с ноги на ногу – смеялся.
Я развернул клочок бумаги, прочел накарябанную наспех записку и кинулся к дверям. Я побежал к Цитадели. Многие солдаты носили желтые капюшоны поверх униформ – выказывали поддержку Светлому ордену за спасение от ночной смерти или объявляли о своей принадлежности к нему. Ярко-красные буквы на Цитадели гласили:
ЛЕДИ ЗАБОТИТСЯ О ТЕБЕ
Я показал свою железную печать, и меня пропустили во двор. Там готовилась к отъезду большая группа солдат. Все как на подбор: полированные кирасы, сверкающие начищенные сапоги. Завидев меня, Тнота завыл и замахал руками. Его держали двое в желтых капюшонах. Солдаты расступались, взглянув мне в лицо, и я спокойно подошел к бедолаге.
– Если хотите сохранить руки целыми – уберите их от него, – предупредил я.
Солдаты выпустили Тноту. Один нерешительно произнес:
– Ему не разрешено убегать.
– Эти ублюдки пытаются отправить меня в Морок! – заорал мокрый от пота и смердящий Тнота.
Он не бывал в Мороке с тех пор, как мы вывезли Дантри с кратера Холода.
– Тебе не нужно ехать в Морок, – скривившись, ответил я. – Что за хрень тут происходит?
Я хорошенько рассмотрел солдат, навьючивающих припасы и снаряжение. Солдаты не походили на ленивых бездельников. Подошла Ненн, обняла нас обоих за шеи.
– Все как в старые добрые времена, – сказала она. – Рихальт, ты с нами?
– Они хотят загнать меня туда, – пожаловался Тнота.
Его голос прямо дрожал от страха. Тнота всегда изрядно боялся Морока. Это здоровый страх, он помогает навигаторам – если, конечно, те справляются с ним. Тнота справлялся, пока не потерял руку, будто нож хирурга вместе с ней вырезал и кусок души. Я уже не раз видел такое.
Среди солдат нашлось знакомое лицо. Капитан Гарлинг Штрахт служил на Границе еще до того, как я увидел ее. Он миновал свое пятидесятилетие, будто плывущее по реке полено, спокойно и равнодушно. Он облысел, остатки седых волос заплетал в косичку на затылке. Обветренное лицо покрывали морщины и ямины, словно облака – небо над головой. Капитан провел больше времени в Мороке, чем любой из ныне живущих. Скверная магия впиталась в его кожу, сделала ее смугло-желтой. Я узнавал его за милю.
– Гурлинг, привет, – сказал я. – Сколько лет, сколько зим.
Штрахт посмотрел на меня, крякнул и принялся жевать лакрицу. В капитане давно уже ощущалось что-то глубоко нечеловеческое. Ему следовало бросать, как только Морок начал заползать в тело и душу. Но Гурлинг уже тогда был лучшим разведчиком. Морок невозможно изучить, он постоянно меняется, но Гурлинг все-таки знал его лучше всех.
– Галхэрроу. Следовало бы догадаться, то ты еще жив.
– Мне тоже иногда трудно в это поверить, – любезно заметил я.
Штрахт издал булькающий звук, отдаленно напоминающий смех, но прозвучал он, как шорох пыльной тряпки, будто у капитана отказали легкие. Одет он был в настоящие лохмотья, щеки ввалились, под ногтями грязь, в руке – стакан с вином, и, похоже, далеко не первый.
– Весело выглядишь, – заметил я.
– Ха, я таки нашел ублюдков, швыряющих огонь с неба.
Меня захлестнула горячечная злая радость.
– Где??
Я уже вообразил себе грохот пушек, свист клинков. Ненн права: надо мстить.
– Хрустальный лес. Девять дней к востоку. Ну, по крайней мере, недавно был там.
Я чуть не подпрыгнул от восторга. Ведь это я посоветовал Давандейн послать туда Штрахта! Хрустальный лес был, на самом деле, не лесом, а мелкой широкой впадиной, где из красного песка торчали толстые высокие друзы горного хрусталя. Они заполняли несколько квадратных миль – несколько тысяч торчащих нестройными рядами огромных кристаллов. Когда ветер свистел в них, звуки неприятно резонировали, складывались в жутковатые стоны. Нехорошее место, на пару с кратером Колда. И такое же стабильное.
– Днем драджи ломают и стаскивают в кучу кристаллы, – рассказал Штрахт. – Мы проскользнули ночью, прикончили часовых. Там восемь колдунов-«певцов», никогда таких не видел. Огромные, размером в медведя, но, наверное, жирнее. И легкие у них больше лошадиной задницы. От их пения все и происходит. Начинают чертовски громко орать, кристаллы светятся. Потом часть собранной днем кучи срывается и несется в небо.
Да, ничего себе песня.
– Значит все просто, – заключила Ненн. – Мы едем туда, где эти певцы.
– Что-то мне подсказывает, что не все так просто, – заметил я.
– В жизни просто не бывает, – проворчал Штрахт и обвел взглядом окрестности – искал еще вина.
Расторопная служанка тут же вручила ему кружку, стараясь не коснуться руки. Наверное, она думала, что отрава, окрасившая кожу Штрахта в медный цвет, заразная. Наверное, она была права.
– Сталь – это просто, – возразила Ненн. – Подошел, махнул – и готово. Я много раз пробовала, и всегда получалось.
– Вот подойти как раз и непросто. Я насчитал там тысячи с три солдат-драджей.
– Изрядно, – заметил я. – А у нас куча солдат удрала с Давандейн. Валенграду не хватит сил одолеть три тысячи драджей, да еще так далеко в Мороке.
– Так-то оно так, – согласился Штрахт. – Но солдаты уходят ночью. Наверное, не хотят портить звук. И тогда колдуны уязвимы.
– Так чего ж вы их не грохнули?
– Их караулит парочка «малышей», причем один – особенный. Может, новая порода. С виду вроде как обычный, но лицо чешуйчатое, как у драджа, и сзади хвост. Мы против них не рыпнулись, не самоубийцы же.
Конечно, там будут «малыши». Но рыбий хвост и чешуя на лице – это новости. Похоже, таких видел Леван Ост. Саравор отправил экспедицию на встречу с ними незадолго до того, как взломал подвалы Нархайма. То есть вот и первая хорошая зацепка об экспедиции Оста с тех пор, как Накомо разорвал себя в клочья.
Хотя тут вряд ли удастся выудить многое. Шансы взять «малыша» живьем и хорошенько его допросить практически нулевые. Но если ночные атаки связаны с тем, что делает в Валенграде Саравор? С его новой чудовищной силой? Это обязательно следует проверить.
А заодно и отомстить за кучу оборвавшихся жизней.
– Я с вами, – объявил я. – Какой план?
– План – это мы, – сообщил подошедший Тьерро.
Он нес на плече седло, взгромоздив его прямо на белоснежный накрахмаленный кафтан. На рукаве – полумесяцы, знак генеральского чина. Однако неплохая карьера. Он указал на солдат вокруг нас.
– Полсотни моих лучших стрелков, полсотни лучших кавалеристов Цитадели. С нами два оставшихся у полковника Коски боевых «спиннера», Свидетель Глаун, Свидетель Валентия и я, чтобы противостоять «малышам». Едем туда, убиваем колдунов и возвращаемся.
– «Устав офицера Границы» рекомендует трех «спиннеров» против одного «малыша», – напомнил я.
– Да, шесть было бы здорово, – согласился Тьерро. – Но нас всего пятеро, и придется обойтись.
– Тьерро, так ты у нас теперь главный?
– Дезертирство Давайдейн оставило силы Цитадели весьма подорванными, – непринужденно ответил тот. – Большинство «спиннеров» ушло с ней, а без них никакой экспедиции.
Надо отдать ему должное: у него хватило духу самому пойти в Морок. Только три типа людей соглашаются добровольно идти туда. Но я бы не посчитал Тьерро жадным, отчаянным или глупым. Хотя, конечно, чрезмерную уверенность в себе можно считать разновидностью глупости.
– Зачем вам Тнота? – спросил я. – У Штрахта есть свой навигатор.
– Был, – поправил Штрахт.
Он выглядел до крайности усталым, и, похоже, едва держался на ногах. Интересно, он хоть поспал после возвращения в город?
– Когда мы пытались оторваться, ему засадили болт в бок. Мой навигатор сейчас умирает в больнице. Он уже отходил свое.
На его отравленных янтарных глазах блестели слезы. Они с навигатором много лет ходили в Морок. А когда ты с кем-то в Мороке, то крепко привязываешься: доверяешь и представляешь, как мало шансов у вас поодиночке. Среди нас нет таких, кто мог бы выжить там один.
– Это ведь не значит, что меня можно заставить, скажи им! – сердито буркнул Тнота.
Я не успел ничего сказать.
– Насколько я знаю, из живых навигаторов еще только двое побывали в Хрустальном лесу, – мрачно сообщил капитан. – Один – этот однорукий засранец. У второго гноящаяся рана в кишках. Я хочу подарить ему заряженный пистолет перед тем, как уйду. Пусть не мучается.
– Да провалиться мне, если пойду! – взвизгнул Тнота и плюнул нам под ноги. – Сотня против трех тысяч? Гребаное безумие! А я ведь даже не военный!
Я хотел бы помочь Тноте, сказать, что ему не нужно ехать – но не мог. Потому я стоял и размышлял среди суеты и гомона. Небольшой отряд подойдет быстро, ударит точно и сильно, а потом так же быстро уйдет. Само собой, Ненн предложила своих «драней», как только услышала про экспедицию.
Я положил руку на здоровое плечо Тноты.
– Прости, старый друг. Нам надо идти туда.
– Ты что, серьезно? – завопил Тнота и стряхнул мою руку.
А я вспомнил то, что мне сказала Валия.
– Драджей нужно остановить, – сказал я. – Мы тут истекаем кровью, а помочь нам можешь только ты.
– Здорово, что ты с нами, – сказал Тьерро и пожал мою руку.
У меня на мгновение помутилось в глазах от мощной вони одеколона. Тьерро что, купался в нем? Я подтянул щеголя ближе и тихо спросил:
– Трое Свидетелей покидают город, а что будет со щитом?
– У нас почти кончились батареи, – шепотом ответил он.
Да, такой вот милый интимный разговор старых друзей.
– Мы не сможем долго поддерживать щит. Нужно остановить атаки до вспышки.
– Вот вам и заступничество Светлой леди.
– Она защищает нас! Ее воля на то, чтобы мы пошли и прекратили атаки.
Лично я в этом сильно сомневался, но не собирался вести теологические дебаты посреди полного солдат двора.
– Ты и в самом деле, да, серьезно? – с обидой и отчаянием выговорил Тнота, будто его, бедолагу, предали и обрекли.
Я похлопал его по плечу.
– А чего ты еще от меня ожидал?
– Эх, ребята, я знала, что когда-нибудь точно вытащу вас обратно. Ах, старые добрые деньки! – объявила Ненн.
Она при этом ухмылялась как барыга, узнавший, что завязавшая жертва снова села на порошок.
Так-то оно так, но в старые добрые деньки я был уверен, что Ненн всегда прикроет мне спину. А теперь осталось только ждать, когда же старая подруга Ненн обернется против нас.

22

– Око еще в Валенграде, твой долг – оставаться здесь, – прокаркал ворон.
Тварь безуспешно пыталась добраться до моего заботливо упакованного и пристегнутого к седлу пайка. Сокол хлестнул ее хвостом.
– Именно из-за Ока я и должен туда идти. У меня нет других зацепок, – возразил я.
– И что ты там собираешься отыскать?
– Пока не знаю. Но я лучше буду ездить по Мороку, валить драджей и кончать с огненным дождем, чем бродить, насвистывая, по Валенграду в надежде, что на меня вдруг свалится Саравор с Оком. Клятый колдун зачем-то хотел встретиться с тем самым рыбовидным «малышом». Найти рыбомордого и понять, в чем дело – вот наш главный пока ключ.
Ворон противно заорал – разозлился на меня то ли из-за решения идти в Морок, то ли из-за чересчур плотно упакованных пайков – и шумно улетел.
Стрелки Тьерро вовсе не походили на головорезов Ненн, но производили сильное впечатление. Они прилично маршировали со светострелами на плечах. Светострел – сомнительное оружие, и я бы не советовал на него полагаться, но Тьерро виднее. Я не хотел подрывать его веру в них. Солдаты носили лимонно-желтые кожаные камзолы с вышитой черным на спине и груди стилизованной женской фигурой. Странная компания. Все очень серьезные, не пытаются заговаривать с «дранями», и не похожи на рядовых пилигримов Светлого ордена. Наверняка Тьерро отобрал бывших солдат. Крепкие ребята. Видно, решили стать героями веры, но вряд ли они представляют, что их ждет в Мороке.
Я упаковался основательно: взял Сокола и вьючную лошадь на все свое барахло. Сокол был кусакой, причем настолько, что мог выскочить из стойла и цапнуть случайного прохожего. Вот это я понимаю, настоящий боевой дух. Люблю такое в звере, которого веду в бой. А оружия я наготовил на целую бригаду: пару мушкетов, перевязь с пистолетами и длинную, опасно выгнутую кавалерийскую саблю. Еще запас алебарду, огромный двуручный меч и еще несколько штук для разнообразных ситуаций. Доспехи я надел новые и просто сиял на фоне ребят Ненн, облаченных в потускневшее, добитое Мороком старье. Ненн отобрала самых злобных и мощных, в шрамах и с ломаными зубами. Таким типам можно доверять. Мне нравятся дьявольские искорки в глазах.
Я решил дать краткую поучительную лекцию первоходкам, собрал их вместе. Они слушали крайне серьезно, не перебили ни словом. Чертовы фанатики. Тьерро заверил меня, что все эти типы лично видели Светлую леди – как будто это поможет им делать по три выстрела в минуту.
– Вы увидите то, чего никогда не видели раньше, – заверил я фанатиков. – Какие-то новинки попытаются вас сожрать. Какие-то – просто убить, потому что им хочется убивать. Кое-кто попытается свести вас с ума. Учтите: кроме наших патрульных солдат в Мороке людей нет. Если вы вдруг увидите жену, любовницу или того, кто давно умер, знайте: это призраки. Не смотрите на них и не слушайте. Они все равно не скажут ничего, что стоило бы вашего внимания. И уж точно не пытайтесь с ними трахаться.
Я эту речь толкал перед новобранцами дюжину раз – и все в конце смеялись. А эти с каменными лицами. Не самая лучшая аудитория.
– Ночью спим по трое, спина к спине, четвертый стоит на часах. Самый распространенный способ погибнуть в Мороке – это позволить джиллингу отъесть вам ступню. Если такое случится, и вы не сможете ехать верхом – мы оставим вас. У нас припасов только на двадцать дней, задерживаться мы не можем. А если вас оставят, вы не выберетесь.
Солдаты Светлого ордена и тут промолчали – будто я распинался перед толпой скверно раскрашенных статуй.
– Главное – слушайте меня, Штрахта и навигатора. А еще майора Ненн. Если мы скажем вам не опускать ногу наземь, вы застываете с ногой в воздухе, поняли? Если вам скажут не идти за камни, когда вам приперло – вы не идете. Бояться надо не только живущих в Мороке тварей, но и самой тамошней земли. Она ненавидит вас и хочет, чтобы вы сдохли. Если вы забудете об этом хоть на секунду, Морок вас грохнет.
Опять никакой реакции. Только кто-то вежливо кашлянул в рукав. Я сдался, покачал головой и пошел восвояси.
– Ставлю двадцать марок, что мы не проедем и двух миль до то, как кто-нибудь из желтых молодчиков расклеится и захнычет, – изрек Штрахт.
– Думаешь, они еще помнят, как надо хныкать? – осведомился я.
Ненн с Тнотой решили принять пари. Я поставил на три мили, Ненн оптимистично предположила, что паника начнется только после остановки на ночь. Но я видел: желтая команда по-настоящему тревожила мою Ненн. Она глядела на них и хмурилась.
Тьерро облачился в кирасу из полированной стали с прицепленными канистрами для фоса – но все равно приторочил к седлу светострел.
– И это твоя лучшая команда? – осведомился я.
– Они и в самом деле лучшие, – ответил Тьерро. – Не путай дисциплинированность с отсутствием интереса. Они преданы нашему делу.
Рассвет разлил над Мороком пурпурное сияние. Небо вторило ему – оплакивало недавних жертв. Лишь недавно стихли ночные песни. Щит этой ночью был слабее и меньше прежнего. Похоже, Тьерро не соврал про иссякающие запасы фоса. Снаряд угодил в собор, и неизвестно, уцелели спрятавшиеся в подвале жрец со святыми сестрами или нет. Собор обрушился им на головы. Я сходил туда, подобрал несколько хрустальных обломков, посмотрел, как рабочие вытаскивают балки и разгребают щебень. Все-таки я правильно решил идти в Морок. Может, получится не только покончить с ночным безумием, но и прихватить тех, кто его выдумал.
Тнота явился пьяным. Он не спал всю ночь, бродил где-то, зато вымылся, будто всерьез приготовился помирать. Хотя я подозреваю, что это у него невольно. Бедняга пытался наблевать в конскую поилку и перевалился через край.
– Капитан-сэр, вы же вернетесь живым и здоровым, ведь так? – спросила Амайра.
Ей запретили провожать нас, но она все равно пришла.
– Я уж постараюсь. А ты присмотри за всем, пока нас нет. Делай, что говорит Валия. И обязательно на ночь прячься в подвал.
Она бодро отсалютовала и попыталась изобразить улыбку – а на глазах проступили слезы. Я обнял ее. Это неправильно, конечно. Она не моя дочка, а держится за меня, будто за отца. И не одна она льет воду на эту мельницу. Решено: когда вернусь, ушлю ее подальше. Место служанки отыскать нетрудно. Нельзя позволить, чтобы приросло к душе.
– Давай, крепись тут, и всего хорошего, – сказал я Амайре и пошел орать на солдат, чтобы внутри сделалось лучше.

* * *

Пари никто не выиграл. Народец Светлого ордена был гораздо крепче, чем показалось на первый взгляд. Они не жаловались, когда земля пыхала жаром, будто печь – и молчали, когда жара внезапно, как шальная мысль, сменилась сухим колючим ветром, принесшим лютый холод. Они молча сидели в седлах и ехали, уставившись вперед. Может, я и ошибся насчет них. Вера и вправду может придавать храбрости.
А я Морок просто ненавидел. Мне уже давно не приходилось гоняться за людьми по его просторам. Одно время я даже считал, что мы с Мороком окончательно разошлись.
На пятьдесят миль от Границы Морок еще был исковеркан чудовищной мощью Машины, ударившей четыре года назад. Ее ярость не везде была одинаковой. Там, где она вылилась в полной меру, пески превратились в черную пыль, причем настолько мелкую, что отдельной пылинки было не увидеть невооруженным глазом. Однако остались и целые болота не высыхающей крови, в особенности близ станции Три-Шесть, где разорвало в клочья сотни тысяч драджей. Последствия удара Машины были ясно видны вдоль всей Границы. Если драджи еще хоть раз подойдут на полсотни миль, уж точно дважды подумают перед тем, как идти дальше.
И все-таки пока мы миновали одну воронки за другой, я ощущал, что Морок постепенно заживляет раны. Песок заносил кратеры, сглаживал их края. Здесь ничего не росло, но чувствовалась некая природная закономерность, естественность в истреблении человеческого влияния. У краев Морок двигался гораздо меньше. Если повезет, назад поедем через те же самые кратеры.
Но тут по-прежнему воняло ядом. Я вдыхал ее, и это было скверней, чем черная вода из отравленного канала. А Штрахт, напротив, будто вернулся домой, хотя черная магия лезла под ногти, впитывалась в кожу. Может, это как с белым листом? Подсевшие на лист люто ненавидят его – но и все время хотят. А если Морок и вправду может действовать как наркотик… бр-р, страшно и вообразить.
Тнота замерил координаты и проложил нам курс, такой же прямой и очевидный, как все вокруг. Сколько я его помню, Тнота всегда таскал с собой толстую книгу в черной обложке, такую же старую и потрепанную, как и ее хозяин. Учитель Тноты получил ее от своего учителя. Сейчас навигации по Мороку учат в военной академии, но это все полная херня. Просто у кого-то есть способности, а у кого-то нет. Способные смотрят на луны, меряют и вдруг понимают, как и что изменится в Мороке. В академиях этому не научить.
Спустя несколько часов из Валенграда прилетел ворон. Я подставил руку, и он уселся на нее. Солдаты Ненн хотели его подстрелить. И ведь правильно хотели. Стрелять первым – всегда лучшая тактика в Мороке.
– Я и представить не мог, что ты способен заводить питомцев, – заметил Тьерро.
Он скверно переносил Морок. Несмотря на холод, лицо взмокло от пота. Он повязал на рот платок. Скоро наш духовный лидер поймет, что платком не остановить вонь и отраву.
– От этих трудно избавиться, – признался я. – А когда они не отстают, потихоньку привыкаешь.
Ворон сообразил, что говорить перед столькими людьми – не самая хорошая идея, потому всего лишь раскрыл пасть и заорал. Наверное, шутка показалась ему смешной.
– Во всяком случае, его можно съесть, когда закончится жратва, – заключила Ненн и громко добавила: – А еда у нас кончится, если навигатор будет хлопать ушами!
Похмельный Тнота мрачно глянул на нее и пренебрежительно махнул рукой. Его серое с перепоя лицо приобрело зеленоватый оттенок – как и лица Светлого отряда. Люди Ненн держались нормально. Они далеко не в первый раз ходили в Морок.
Сотни человек достанет, чтобы отпугнуть многих здешних тварей. Конечно, есть чудища безбашенно храбрые или безмозглые вроде дульчеров, не понимающие, что проиграют целой сотне. Но, к примеру, сквемы не вылезут из песка, если есть вероятность лишиться пары ног. Правда вблизи Валенграда такие твари встречаются редко. Но я все равно оставался настороже. Всегда можно нарваться на гриттельларка или нага.
– Кстати, не видно джиллингов, и то ладно, – заметил я.
– Они в последнее время встречаются все реже, – сообщил Штрахт. – С месяц назад мы перекрыли одну нору, но раньше-то то их было как мышиного помета.
– Может, Морок подчищает себя?
– Может. А может, что-то новое в пищевой цепи приобрело вкус к жирным мелким тварюжкам с красной шкурой.
Да уж, не слишком оптимистичный взгляд. Но оптимисты долго в Мороке не живут. А Штрахт прожил очень долго.
Мы устроили лагерь. На нескольких волокушах были палатки, крохотные, больше похожие на парусиновые гробы. Уместиться там можно было, лишь сидя или лежа, но они закрывали от ветра. Я улегся рядом с Ненн и Тнотой, как в давние поганые времена, когда мы лазили по Мороку в погоне за жалкими грошами, которые суд платил за пойманное отребье. Похмелье у Тноты уже прошло, но все равно его ночное бзденье воняло хуже Морока.
Ночью исчез один из солдат Светлого ордена. Никаких следов борьбы или крови, целая палатка, оружие осталось на месте, фляга с водой и припасы – тоже. Человек просто взял и ушел. Тьерро сконфуженно побродил вокруг лагеря, покричал имя пропавшего – все напрасно. Изрезанный шрамами Свидетель Глаун кривился и бормотал под нос.
С рассветом небо застлало облаками. Трещины все равно виднелись сквозь облачную пелену – уж очень они яркие. Но луны пропали. Я держал для Тноты астролябию, а он двигал стрелки и шкалы и отчаянно сквернословил. Конечно, он еще мог прокладывать дорогу, но вместо точного положения лун приходилось довольствоваться лишь догадками о них, а это вносило в маршрут неясность.
На второй день явились призраки. Ребята Ненн привыкли к ним и пытались не обращать внимания. Удавалось не всегда. Каждую милю или две умирала родами женщина. Наконец один из «драней» позволил друзьям завязать ему глаза и залепить воском уши. Призрак от этого не пропал, но бедняге солдату не пришлось снова и снова глядеть на засевший в памяти ужас.
Женщина была далеко не единственным кошмаром. Призраки отвлекали, сбивали с толку и рассеивали внимание. Из-за них мы чуть не въехали в стаю уродливых крабообразных тварей величиной в собаку. Штрахт вовремя одернул нас. Твари передвигались медленно и не могли причинить нам особого вреда, но, тем не менее, мы взялись за алебарды, порубили и покололи чудищ. Под панцирями обнаружилось аппетитно выглядящее белое мясо, так и просившееся в котел и в желудок – если, конечно, не учитывать того, что там наверняка под завязку яда.
Вторая ночь обошлась без потерь – а это уже немало.

23

Ночью мы видели, как огромные куски хрусталя несутся сквозь небо, будто падающие звезды. Их песня казалась дальше и тише, чем в городе. Нам ничего не грозило, и мне их мерцающий огонь показался странно красивым. Мы с Ненн лежали, смотрели на расщелины в небе и считали огни. В лагере было тихо – как обычно в Мороке. Я слыхал, что на обычной войне солдаты на отдыхе поют или играют на чем-нибудь, смеются, рассказывают истории. Но я воевал почти только в Мороке, а здесь ни у кого не хватало духу разразиться песней или пошутить.
– Ты когда-нибудь задумывался над тем, отчего не двигаются трещины? – спросила Ненн.
– Нет. Думаю, они просто напоминание. Отпечаток того, что здесь произошло.
– Штуки, которые на нас швыряют драджи, кажутся такими жалкими в сравнении с разбитым небом.
– Ну, это зависит от того, попало в тебя или нет, – проворчал я.
Ненн умолкла. Наверху пульсировала яростным бронзово-белым сиянием паутина заткавших небо трещин – угловатых, безжалостных. Между трещинами светили яркие звезды – редкие проблески прекрасного, которые еще можно отыскать в отравленной пустыне Морока. Здесь их блеск не портили городские огни, а мы на привале не разводили костра. Костер привлекал тех, кого лучше не привлекать.
Мы с Ненн лежали на камне голова к голове. Она повернулась посмотреть, где ее парень, и тихо сказала:
– Бетч хочет, чтобы я перестала принимать бабий чай.
Ничего себе поворот темы! Наверное, Ненн уже долго обдумывала, как сказать, и наконец, решилась. Я мало знаю женщин, но тут уж я понял: надо ступать очень осторожно и внимательно, как по гнезду сквемов.
– И что ты? – осведомился я.
– Да не знаю. Испугалась немного.
– Есть чего пугаться, – согласился я. – Как давно ты его пьешь?
Мы с Ненн про такое не разговаривали, но я принимал как само собой разумеющееся, что каждая женщина с мечом пару раз в месяц заваривает себе бабий чай. Его легко достать, он позволяет женщине свободно распоряжаться своей жизнью. Но есть последствия.
– С шестнадцати лет. А это значит, я могу и не доносить, если что. Слишком уж долго я на чае. Но я и не представляла, что захочу детей.
– А теперь ты счастлива со своим парнем и уже не уверена, хочешь или нет?
– Ну да, не уверена, – согласилась Ненн. – Знаешь, годы идут. Я не представляю, что будет, если вдруг у меня появится малыш. Те, кто занимается карьерой, обычно не обзаводятся детьми.
Я не знал, что тут и сказать, потому держал свою большую пасть прикрытой. Папаша из меня вышел скверный. Морок частенько напоминал мне об этом. Я всегда буду жалеть о своих. Не хочу забывать. Наверное, если скину эту вину с плеч, во мне останется меньше человеческого. Вина держит душу так же, как и гордость.
– А Бетч хочет детей?
– Да, – ответила Ненн. – Но если я не смогу? Если попробуем, и я окажусь порожней?
Да, голосок у самой заядлой армейской задиры, злой на язык, как гадюка, заметно подрагивает.
– Эх, не знаю. Боишься, что он уйдет?
Ненн промолчала. Мы лежали и смотрели на звезды. Хоть ты рожай, убивай, решай и свирепствуй, они все так же холодно поблескивают над головой, неизменные и равнодушные. Но законы нашего мира действуют и на них. А значит у бедных звезд по уши проблем, и им просто недосуг обращать внимание на глазеющих человеков.
– А ты их хочешь?
– Я не знаю. В моей жизни не было смысла, пока я не встретила тебя. А точнее, жизнь моя была первостатейным дерьмом. Поганое детство, семья, не стоящая этого названия. А когда у меня выросли сиськи, жизнь стала еще дерьмовее. Я учинила скверное дело, и меня бы повесили за него. Потому я убежала, встретила тебя и подумала, что с тобой жизнь тоже хреновая, но зато свободная. Мне кажется, я все время с кем-нибудь дралась. Где тут место для детей?
Трудный вопрос. Хотя для большинства он – проще некуда. Люди видят перед собой тупое пустое будущее, и думают, что, если завести детишек, жизнь на ферме станет разнообразнее. Иногда дети получаются по ошибке, иногда люди решают завести кого-то, кто переймет дело у состарившихся родителей. А временами люди просто хотят кого-нибудь любить. В общем, нелегко выбрать ответ. А Ненн все не унималась.
– А потом я построила карьеру, о которой и не мечтал никто из моей родни. Мне что, отказаться от чина? Бросать Морок, драки, выпивку?
– Решать тебе самой, – с трудом выговорил я.
Ну к черту! Не хватало еще лезть в их с Бетчем жизнь. Они и сами дров наломают, без моей бесценной помощи.
Из Морока вышел и направился к нам призрак. Эх, мой. Я сел и уставился на него.
– Вот же дерьмо, – сообщил я. – Никогда б не подумал, что опять увижу это лицо.
– Симпатичный парень, – равнодушно заметила Ненн, не обращавшая особого внимания на призраков.
К ней лишь однажды приходил кряжистый мужчина с торчащим в голове топором. У мужчины глаза были очень похожи на глаза Ненн. А ко мне приходили толпы призраков. Может, каждый – всего лишь грань моей вины, ожог на совести? Моя бабушка умерла за много лет до моего бесчестья, но не раз являлась и отчитывала меня за грязные сапоги. Всегда надо чистить сапоги перед тем, как встречаешься с бабушкой. Вина с ноготок, но и это пятно на совести, больной клочок памяти об ушедших.
– Он был симпатичным, – сказал я. – И моим хорошим другом, честно – до того, как все покатилось к чертям.
– Тороло Манконо, – не глядя на меня, сказал Тьерро.
Он познакомился с Тороло еще в свою бытность на Границе.
Призрак был высокий, всего на пару дюймов ниже меня, худощавый, хорошо сложенный, с яркими глазами и зачесанными назад гладкие волосы, в фехтовальных брюках и рубашке, как в том день, когда я убил Тороло Манконо. Тихо позвякивали бубенчики на туфлях. Тьерро со Свидетелем Валентией стояли немного поодаль. Они наблюдали за бесцельно слоняющимся призраком, причем Валентии явно было не по себе. Призрак зажимал рукой горло.
– Говорили, он победил вас, – сказала Валентия. – Он был лучшим фехтовальщиком Дортмарка. Он вызвал вас на поединок из-за вашего бегства с Адрогорска.
– Адрогорск вам был не летняя ярмарка, – огрызнулся я. – Тьерро подтвердит. Манконо вызвал меня из гордыни. А я из гордыни же принял вызов.
– Он вызвал вас, потому что вы послали людей на смерть ради безопасности вашего личного отступления!
– Не так было, – возразил ей Тьерро. – Не стоит верить дурным слухам.
Он потер грудь, будто она болела. Может, вид Тороло напомнил ему о медленном буром облаке посланной «малышом» отравы – и о горящих легких. Тьерро – храбрый человек, раз снова решился встать против «малышей».
Но Морок уже залез в него. Я же вижу, как потихоньку сползает маска безупречного бизнесмена и проступает раздражение. Тьерро не было на Границе, когда я убил Манконо – но он, однако, счел нужным высказаться в мою защиту. Вряд ли Тьерро так уж симпатизирует мне, но я нужен для его цели, и он защищает меня, пусть и злясь.
Нас весь день преследовала сбивающая с ног вонь гнилого мяса. Теперь она казалась как никогда к месту.
Призрак прошел мимо меня. Из распяленного призрачного рта капала призрачная кровь, кружевная рубашка набрякла и покраснела. Призрак совершенно не обратил на меня внимания, но остановился перед Тьерро, беззвучно произнес что-то и свалился наземь. Мгновение, и его не стало.
– Знаешь, он же меня спас, – горестно сказал Тьерро, так и не осмелившийся заглянуть призраку в глаза. – В Адрогорске он вытащил меня из яда.
И Тьерро снова поскреб себе грудь.
– Тьерро, Маконо не было в Адрогорске, – тихо произнес я. – Тебя вытащил Пеп. Морок водит тебя, морочит рассудок.
Тьерро странно посмотрел на меня, тряхнул головой, словно пытался выбросить из головы наваждение.
– Его что, и вправду не было? А я бы поклялся, что был… впрочем, ты прав.
– Вы вырвали ему глотку, – с отвращением выговорила Свидетель Валентия.
– Это жуткое, страшное место, – глядя туда, где лежал труп-призрак, сказал Тьерро.
И он был прав.
– Как ты вообще? – спросил я.
– Выживаю, – ответил он, достал флакон одеколона, щедро плеснул на шею и грудь, затем тускло улыбнулся.
Впервые я ощутил благодарность за несносную вонь парфюмерии – она забивала мясную гниль.
– Если уж меня съедят, так пусть им будет вкусно, – пробормотал он.
– Горше этого уже ничего не может быть, – отчаянно прошептала Свидетель Валентия.
Мы с Ненн одновременно рассмеялись. Хотя смеяться тут, в общем-то, было не с чего.
– Леди, все еще только начинается, – утешила ее Ненн.

* * *

– Огонь! – крикнула она.
Грохнуло. Светострелы заревели, метнули языки белого света. Сквем вздыбился, вырванные куски панциря посыпались, будто конфетти. Тварь сухо, по-насекомьи завыла, скорчилась, ошеломленная болью.
– Огонь! – снова скомандовала Ненн.
Грохнули мушкеты. В сквема со скоростью в тысячу миль в час полетели свинцовые шары. Восемь черных задних ног глубоко впились в песок, передними сквем забил в воздухе, словно отмахивался от жалящих насекомых. Но в воздухе – ничего. Тварь уставилась на шеренгу людей.
Из двух дюжин ран сочилась голубоватая лимфа. Тварь раскрыла пасть и испустила дьявольский вой.
– Вперед! – заорал я и побежал с алебардой наперевес.
Я рубанул так, как ничего и никогда не рубил. Лопнул хитин. Ноги-косы выбили искры из моих доспехов.
Мы потеряли троих.
Я никогда раньше не видел настолько огромного сквема.

* * *

– Он говорит, ты начал, – сказал я «драню».
– Я прямо здесь оставил свою порцию рома, а этот говнюк ее вылакал! – процедил «дрань».
Рядом стоял орденский стрелок с расквашенным носом и красным отпечатком кулака на скуле. Отпечаток быстро превращался в синяк.
– Майор! Вы нужны здесь! – заорал я.
Приковыляла Ненн, вытирающая на ходу кровь с ладоней. Ненн обрабатывала рану одному из своих. Нога у нее выглядела так, будто по ней хряснули поленом. Наколенник не дал клешне твари рассечь ногу, но синяк там остался чудовищный.
– Дарк, угомонись! – рявкнула она.
«Драня» перекосило от натуги, но он все-таки сдержался. Промолчал.
– Свидетель Тьерро, вы тоже подойдите, – сказал я. – Я хочу, чтобы вы с майором Ненн разгребли это дерьмо прямо сейчас. У нас и так хлопот по уши. Еще не хватало, чтобы наши люди передрались.
Я оставил их улаживать дела, отошел и уселся рядом с Штрахтом. Держать народ в узде – не моя работа. Да и слушаются лучше своих офицеров. Обычно орденские стрелки держались подальше от «драней» и вели себя будто монахи: редко разговаривали, никогда не смеялись, ели порознь, по нужде ходили подальше от посторонних глаз. Впрочем, ребята надежные, даже храбрые. Когда пришлось держать строй, ни один не дрогнул, спокойно взводили курки и лупили в цель.
Из всей команды только Штрахт казался довольным. Желтые глаза, кожа с бронзовыми прожилками – ну прямо местный уроженец. Он смотрел вдаль и тихонько бормотал, словно участвовал в разговоре, который никто больше не мог слышать.

* * *

Ворон уселся мне на плечо, закрутил головой – проверял, есть ли кто поблизости. Я выехал вперед – работал приманкой для всего, прячущегося в песке или ползающего за камнями. Поганая работенка.
– Вы хоть что-нибудь придумали на случай, когда все-таки доберетесь до Хрустального леса? – осведомился ворон. – Хотя бы наметки плана есть?
– Какой план, если я еще не видел, что там и как устроено.
– Осторожней надо быть.
– Вот уж не знал, что ты такой заботливый, – заметил я.
– Я не заботливый. Я вообще не способен на эмоции, – прокаркал ворон. – Меня создали, чтобы ты окончательно не запорол дела, пока хозяин спасает мир от Глубинных королей.
– И много уже я, по-твоему, запорол?
Ворон взлетел, высоко поднялся, описал надо мной круг и снова уселся на плечо.
– А ты как сам считаешь?.. В общем, дохрена ты запорол. Ты позволил фанатикам захватить город и провести непонятный космический ритуал. Ты позволил куче защитников удрать из Валенграда или сдохнуть от огня с неба, не нашел Око. Плюсом к этому, у тебя под носом черный маг хочет потеснить Безымянных. Тебе даже «неуд» за успехи – и то много, в таком ты дерьме.
– А когда мы все из дерьма выбирались? – осведомился я.
Хоть тварь объявила, что не способна на эмоции, она ведь точно смеялась!
– А впереди-то море лиц, – равнодушно объявил ворон.
Когда немного проехали вперед, стал различим шум. Ветер принес сухой ломкий шепот, будто шелест палых листьев, а затем я въехал на гребень и увидел. Ворон не ошибся.
Я не то, чтобы слаб желудком и склонен блевать по поводу и без. Я всегда думал, что уже всего навидался в Мороке. Но он горазд на сюрпризы. Считаешь себя бывалым, потом въезжаешь на холм, а за ним – бац!
Сюрприз.
Вместо пыли и каменного крошева – влипшие в грязь лица: старые с клочками седых волос, молодые с веснушками. Бородатые мужчины, женщины с ритуальными шрамами на щеках и челюсти. Такое практиковали в Клире. Желтые зубы, чистые белые зубы, поломанные зубы, голубые глаза, карие, серые. Обожженная солнцем кожа, кожа бледная от сидения за книгами, там и сям мелькнет то клок рыжей шевелюры, то золотой зуб.
Я нагнулся и выблевал завтрак на песок. Зря извел хороший бренди.
Дело было не только в том, как лица сплавились в одну мясистую равнину, и шевелились. Они еще и говорили. Шелест ветра вблизи оказался разноголосым шепотом.
Я пришпорил Сокола, тот фыркнул, ударил копытом. Коня тоже пугал этот звук.
– Мне нужно больше молока, – бесконечно повторяла женщина.
– Как я буду рад, когда все это кончится, – равнодушно и устало повторял старик, будто сидел на лавочке и смотрел на обыденное валенградское безобразие.
– Что там в небе? Что там в небе? – спрашивал ребенок.
Он повторял так настойчиво, что я мимо воли посмотрел вверх. Но там – ничего, кроме расщелин в реальности.
– А, знаю это место, – скривившись, выговорил поравнявшийся со мной Штрахт. – Не беспокойся, они не живые. Это глубиной всего в пару дюймов, а под ними камень.
– Ты пытался копать?
– Я встретил это место пару лет назад. Тогда оно было дальше на юг. Лица говорят не случайные слова. Они все об одном. Ну, как тот мальчик, который повторяет про небо. И многие спрашивают об этом же. Я думаю, они все из города, собрались на площади, хотели посмотреть, что ж такое происходит, а тут Воронья лапа и грохнул Сердцем Пустоты. И от народа остались лица. Что-то вроде эха.
– А я думал, что эпицентр – это Бесконечная прорва.
– Ну да, она самая, – согласился Штрахт. – Там, внутри нее, пустота. Ну, совсем пустота. Пока сам не глянешь, и не поймешь, что это за пустота. Я к ней близко не подходил. Лица были на окраине кратера.
– Когда видишь такое, поневоле задумаешься: может, мы тут главные злодеи, а вовсе не герои?
– Герои? – выговорил Штрахт и сплюнул. – «Герои» – это дерьмо, придуманное для того, чтобы население не возненавидело окончательно типов с мечами. Ведь нужна же великая благородная причина, чтобы убедить себя и остальных в нашем праве расколоть кому-нибудь черепушку. Но все эти причины – дерьмо, и от придумавших их воняет дерьмом. Потому я предпочитаю быть здесь. Тут меньше лицемерия.
– Зато своего дерьма выше крыши, – напомнил я.
– Что так, то так, – устало согласился Штрахт и помахал остальным – мол, привал. – Но если бродить здесь долго, привыкаешь ко всему.

24

Десять дней в Мороке – как десять месяцев.
Хрустальный лес вдалеке – будто облако сверкающих мерцающих испарений. Штрахт повел нас кругом, на восток, потратил лишние полдня, зато хрустальный лес оказался между нами и лагерем драджей.
– Можете спрятать нас? – спросил я у спиннеров.
Те посовещались, но решили, что им это не по силам. Я подумал, что Эзабет смогла бы, но ведь такие, как она, – редчайшая редкость. В общем-то, из этих не слишком способная команда. Сила у них, бесспорно, есть, но не хватает изящества, сноровки.
Накатило пыльное облако – не свирепая буря, какие случаются в глубине Морока, а просто клуб мутной взвеси. Надо сказать, весьма своевременно. Штрах с тремя «дранями» отправились на разведку.
Конечно, из-за пыли мы и сами ничего не увидим, пока не подойдем вплотную, но зато устроим сюрприз. Народ оставлял лишнее снаряжение, надевал маски на лица. Я ждал, мысли расползались, будто пауки. Тут по ночам спокойнее, чем в Валенграде. Нет фоса, нечего опасаться искр и светильников. Здесь не боишься увидеть заключенного в свет призрака. Тут нет шатенки, медленно залечивающей дыры в моем сердце, нет ребенка, пробивающего в него путь. Как же страшно я по ним соскучился!
Мать моя, как же я люблю задурить себе голову. Выдумать причину, с важным видом собраться и удрать. Когда готовишься совершить смертельно опасную глупость, свое вранье видно в особенности ясно.
Ну, спору нет, я и в самом деле хочу спасти любимый нашими сектантами Великий шпиль. Если снаряд драджей свалит его, свалится и мечта Тьерро о возрождении Светлой леди. И пусть мне Дантри твердит что угодно, пусть о чем угодно предупреждает Воронья лапа, пусть все несбыточно и тщетно – но кое-чего я хочу больше всего на свете. Я, по сути, игрок и готов поставить все на малейший шанс возвращения Эзабет.
Ах ты наш самоотверженный герой-спаситель любимых женщин.
Я чуть не расхохотался.
И тут зазвучала песня.
Мы спустились в Хрустальный лес. Стеклянные пики торчали из сухого мелкого песка, будто сталагмиты. Одни не доставали мне до пояса, другие вздымались футов на пятнадцать. Приходилось особо следить за лошадьми. Места пройти им хватало, но от сияния они пугались и дергались. Пусть они и привыкли к искрящим фонарям на фосе, но десяток дней в Мороке расшатают нервы кому угодно. Лошади созданы для бега, и когда они пугаются, первая реакция – бежать и не думать о том, что впереди. А бежать им тут некуда. Пришлось уговаривать, нашептывать, поглаживать. Они как малые дети – не понимают слов, но реагируют на тон. А взрослые всегда обманывают детей.
Все надели поверх доспехов плащи, чтобы заглушить случайный лязг, но можно было и не беспокоиться. Песня отражалась от кристаллов и гремела в ушах. Если бы я не знал, что она гонит смерть к Валенграду, мне могло бы и понравиться.
– У нас три минуты до конца песни, – прошептал Тьерро.
Глупо шептать, когда вокруг песня отскакивает эхом от каждой грани, заливает ночь и правит ею. Мы сосчитали строфы и припевы от запуска предыдущего кристалла.
– Готовь своих людей, – скомандовал я. – Двойная шеренга. Стрелять залпами с каждой шеренги по очереди. Затем Свидетель Глаун подает сигнал, и мы идем врукопашную. Сосредоточьте все на «малышах». Помните, их может остановить только прямое попадание в мозг. Готовы?
Тьерро взвел светострел – оружие, изготовленное куда лучше, чем у его солдат, с причудливым прицелом наверху, оснащенным несколькими линзами. Тьерро был неплохим стрелком и заслуживал такое оружие – подстраховку на случай иссякания фоса.
– Мы готовы. Капитан, берегите себя. Мне будет очень вас не хватать.
– Подохнуть сегодня не в моих планах, – добродушно ответил я и стал проверять снаряжение.
Сабля легко ходит в ножнах, пистолеты заряжены и надежно лежат в кобуре, на седле – двуручный меч на всякий случай. На мне еще там и тут кинжалы. Если хорошо позаботился об оружии, спокойнее перед заварушкой. Кажется, будто сделал все возможное, и заварушка пройдет гладко – хотя, конечно, самым разумным было бы развернуться и драпать со всех ног. Но мы же храбрые герои, спасители города и женщин. Ать-два в дерьмо, и хоть трава не расти.
– Тьерро, и еще кое-что. Если дело пойдет не так и кого-то нас попытаются захватить в плен – не позволяй. Прицелься медленно, очень тщательно, и напрочь вышиби мне мозги. Куда лучше сдохнуть, чем попасть живьем к ним в лапы.
– Рихальт, я не позволю им тебя схватить. Но до этого не дойдет, – пообещал Тьерро.
Я протянул руку, чтобы пожать ему ладонь, но он уже отвернулся приказать своим людям взвести фос-пищали. Я не слишком-то верующий, но взмолился Духу милосердия. Пусть ничего не взорвется до того, как начнется пальба! Я так и стоял, с протянутой рукой, будто идиот, но Ненн подошла и хлопнула по моей пятерне.
– Третий припев. Две минуты. Готов? – сказала она.
– Всегда готов.
– Ну, тогда к долбаным чертям все – начали! – изрекла она и сплюнула жвачку.
Я легонько пришпорил Сокола и приблизился к месту, в нормальном мире называвшемуся бы опушкой леса. Драджи выкорчевали широкий круг кристаллов, оставили поле пеньков в две сотни ярдов диаметром. А в центре сидели певцы. Может, эту их мощь и силу Саравор и хотел использовать для того, чтобы стать Безымянным, вознестись, когда напитанный магией кристалл шарахнет по Оку Шавады? Эх, как-то оно не складывается. Слишком уж обыкновенно. Певцы сидели кругом, глядели в его центр. Их лица так заплыли жиром и раздались, что и не сказать, открыты глаза или нет. Хотя какая разница? Они целиком увлечены песней. Если наш план сработает, то певцы не успеют ничего предпринять, даже если и заметят нас издали. А если не сработает, то кромешное дерьмо разольется и без «певцов».
Ага, а вот и пара «малышей» – единственные посторонние при «певцах» на расстоянии полета стрелы. Один «малыш» походил на девчонку со шрамами на лице и лысыми пятнами на голове. Второй «малыш» был мужского пола, но его не просто обратили, а еще и отметили, и он начал превращаться в драджа: лицо слишком плоское и серое, нос расходится на щеки. А сзади короткий дергающийся хвост. Ага, я пришел как раз за этим «малышом». Он часть моего плана по поимке Саравора. Правда, захватить и продержать его в живых так долго, чтобы развязать колдуну язык – мягко говоря, самая фантастичная часть плана, но почему бы нет? Если подвернется возможность, я тут же за нее ухвачусь. Случалось мне играть и с худшими картами на руках.
Если бы «малыши» присмотрелись, они бы заметили мелькающие между кристаллами тени. Но если у «малышей» и есть слабость, то это точно их самоуверенность. Они скучали. Само собой, самоуверенность не кажется такой уж слабостью, когда тебя почти невозможно уничтожить, а в твоем распоряжении гнуснейшая смертоносная магия.
– Минута, – сообщила Ненн.
Я вытащил саблю. Отличный кривой клинок, рукоятка будто создана для моей руки. Сквозь тонкую кожу перчатки я чувствовал серебряную проволоку на черене. Я с этой саблей уже давно.
– Свидетель Тьерро, огонь! – скомандовал я.
Я уже давно не отдавал таких приказов. А их приятно отдавать.
– Первая шеренга, оружие к бою! – велел Тьерро.
Стрелки выбежали из-за кристаллов со светострелами наперевес. Певцы мощно заголосили, вокруг загремела нечеловеческая, прекрасная и дикая песня.
– Прицелиться! – крикнул Тьерро.
Стрелки прижали приклады к плечам. Лениво перелистывавший книгу «малыш» оторвал взгляд от страницы, закричал и вскочил.
– Огонь! – рявкнул Тьерро.
Хлопнули и взвизгнули светострелы, над поляной ударили лучи света. Два светострела осеклись, выбросили искры, но не взорвались. Часть солдат целилась в «малышей», часть в «певцов». Песня сбилась, задрожала. Над железным бассейном, где лежала куча обломанных кристаллов, разливалось сияние впитываемой силы: золотое и пурпурное, зеленое и кроваво-алое, – но когда песня сбилась, сияние задрожало, раскололось, выплеснулось струями огня. Одного «певца» окатило, будто разжиженными углями из костра. Тварь попыталась их стряхнуть, но короткие ручки не справлялись.
– Вторая шеренга, огонь!
Взвыли светострелы. По крайней мере, в одного «малыша» попали. Немалый успех для такого расстояния. Я заметил, как из бедра и плеча девочки выплеснулась кровь. Парень бросился наземь, спрятался за хрустальным пеньком.
– Скачите! Скачите!! – заорала Ненн и завертела саблей над головой.
Опасный трюк. Кто-нибудь запросто может лишиться носа.
Я пришпорил Сокола, дал ему понять, что время пришло. Он, чувствуя себя вожаком табуна, резво рванул вперед, за ним поскакали остальные. Я прильнул к шее, схватил поводья в левую руку и пришпорил. Земля летела под копытами. Но мчались мы прямо на тварь из самого жуткого кошмара.
Девочка-«малыш» поднялась. Что ей две пули из светострела! Она широко разинула рот и что-то провизжала. Песня сбивалась. «Певцы» старались управлять магией в железном бассейне. «Малышка» встала между нами и гнусными поющими тварями, снова завизжала и что-то в нас швырнула.
К нам понеслась полоса вздыбленного щебня и песка – и рассыпалась ворохом искр. Глаун и «спиннеры» делали свою работу.
Хвостатый «малыш» попробовал древний трюк. На него неслась конная лавина, он выслал психочервей, поймал всадника и заставил его дернуть лошадь вправо, чтобы та столкнулась с другими. На полном скаку падение на пеньки кристаллов, самое малое, переломало бы кости. Острые края могли пропороть человека насквозь.
Есть старая поговорка: «Лучшая защита – это нападение». «Спиннеры» заметили, что «малыш» пытается хитрить – и ударили. «Малыша» скрыла череда сине-золотых фос-вспышек. За несущимися шарами света тянулся огненный след.
Ненн верещала не хуже «малышей». Боевым кличем она не обзавелась, но визжать любила. Она занесла меч над головой, мы миновали «малышей» и понеслись к «певцам». Убить «малышей» трудно, приближаться к ним опасно. Но огромные «певцы» – совсем другое дело.
Вблизи «певцы» оказались еще хуже, чем я их себе представлял. Кожа липко – серая, как обычно у драджей, но испещренная огромными растяжками, будто огромные туши с трудом умещались в кожаной оболочке. Монстры были колоссального размера, раз в пять больше, чем обычные мужчины или женщины. С их лиц свисали огромные складки, натягивали кожу под налитыми кровью глазами. Туши покрывали просторные мягкие халаты, в удлиненных ушах висели золотые бирюльки, колоссальные тела, измененные для того, чтобы вместить огромные легкие, не позволяли нормально двигаться. Они сконфуженно глядели на мчащуюся кавалерию, не способные качнуть головой или хотя бы прищуриться. Кажется, они даже не совсем понимали происходящее.
Я привстал в стременах и изо всех сил обрушил саблю на голову монстра.
Я большой дядя. Я много тренировался для того, чтобы научить свое большое тело выдавать реакции, соответствующие размерам. Но на скаку, сидя на весившей под тонну лошади, я лишь прорубил саблей волосы и кожу – и отскочила от непомерно толстого черепа. Тварь застонала, замахала ручонками, будто пьяная, попыталась встать, но не смогла из-за чудовищного веса. Я развернулся, рубанул снова, хлынула кровь. Тварь завыла, но умирать, похоже, не собиралась. Кажется, я напал на быка с кухонным ножом.
Хлопали пистолеты и карабины. Несколько конников наскочили на «малышку», клубился пороховой дым, конники разряжали один пистолет и брались за второй. Пыль стояла столбом, ни черта не видно. Может, если нам везет, они уже грохнули колдунью. А может, и нет.
Поблизости распорола воздух магия «малыша», всадника разрубило надвое вместе с конем. Хвостатый «малыш» вырвался из наложенных «спиннерами» оков и швырялся магией налево и направо. От такого доспехи не спасут. Еще двоих срубило с седел. Затрещали искры. «Спиннеры» пытались соткать новую сеть, поймать «малыша», но тот разъярился и не давался. Получеловеческое лицо исказила дикая лютейшая ненависть, какой я никогда не видел у «малышей», обычно презрительно улыбающихся. Он рубил заклятьями. Я вытащил пистолеты, прицелился, насколько позволял перепуганный конь, выстрелил – и промазал. Я выстрелил второй раз и снова промазал. Но пуля пронеслась у лица, «малыш» развернулся, увидел меня, и, наверное, прикончил бы – но тут в него врезался потерявший всадника конь. Колдун рухнул в клубах хрустальной пыли, а копыта вбили его в землю.
Напуганные, залитые кровью певцы утробно выли и стонали. Слишком большие и неуклюжие, чтобы хотя бы попробовать убежать, они слабо взывали о помощи, а наши солдаты наотмашь рубили их. Жуткая бойня. Кто послабее духом, может, и пожалел бы несчастных уродов. Но я, хоть и не «малыш», тоже умел люто ненавидеть. Эти раскормленные твари убили колдовством тысячи людей. Если бы пришлось, я самолично порезал бы обрюзгших монстров на кусочки.
Показались драджи. Они шли с пиками и мечами, ехали на косматых тяжелых тварях. По идее, работу уже должны были закончить и трубить отход, но чертовы мешки с мясом не хотели подыхать. Повсюду лежали изувеченные трупы солдат Ненн – и ведь отличных солдат! – убитых свирепым колдовством «малышей». Трое еще живых стояли над тем, что походило на тело «малышки», отчаянно рубили и кололи, пытались загнать тварь в могилу.
Ненн спешилась и взялась за двуручный меч. Трясущийся «певец» пытался приподняться. Ненн вогнала в его спину меч, острие вылезло из груди, но монстр по-прежнему пытался отползти на непослушных слабеньких ножках. Свирепо дернув, Ненн вырвала клинок, но «певец» явно не собирался умирать.
– Мы сделали все, что могли! – заорал Штрахт. – Мы не можем драться с драджами!
У него изо рта текла кровь – «певец» таки приложил его распухшей огромной рукой.
Штрахт был прав. Из лагеря вышли уже сотни разозленных драджей, которые теперь спешили на помощь своим колдунам. Неподалеку раздалась серия негромких хлопков: «спиннеры» сумели прижать к земле хвостатого «малыша». Его тело дымилось, но чертов монстр продолжал дергаться. Мои шансы подцепить ниточку к Саравору и с самого начала были довольно слабыми, а теперь просто развеялись в прах.
По драджам ударил залп. Но что полсотни аркебуз могут против такой орды? Эффект, как от меча против «певца».
– Гранаты! – закричал я. – Разорвем их в клочья!
Ненн хищно ухмыльнулась. Раньше я не представлял, насколько беспомощны «певцы». Самый меньший из них едва смог протащить себя на несколько футов. А мы таскали с собой гранаты как последнее средство против особо злобных, тупых и огромных тварей Морока.
– Убей… меня, – прохрипела туша так медленно, что я смог понять слова.
В голосе звучала непомерная боль. Когда Глубинных королей, наконец, раздерут в клочья, в аду им придется долго отвечать за все. Ох, как долго. Но это еще не повод жалеть раздувшуюся тварь, швыряющую камни в мой город. Я поджег длинный фитиль гранаты и сунул ее в одежду твари. Та не достанет – руки слишком раздулись и не гнутся в локтях.
Я засвистел – подал сигнал. Мы с Ненн и Штрахтом снабдили зажженными гранатами всех «певцов» и побежали к лошадям. Капитанский конь удрал, и потому мы со Штрахтом рванули к Соколу. Тот фыркал и дергался, бил копытом, но не удирал. Славный коняга. Я заскочил в седло. До драджей уже рукой подать, но их косматые полу-пони полу-яки явно предназначались для долгого марша по Мороку, а не для лихих атак. Сокол обгонит драджей и с двойной ношей.
– Поехали! – крикнул Штрахт.
Ненн ждала нас, а попутно заряжала пистолет и глядела на драджей, а потому заметила и крикнула: «Ложись!».
Но опоздала.
«Малыш» горел. Пламя пожирало его ногу и хвост и уже отъело половину лица. Но колдун стоял всего в двух десятках футов от нас, и его ярость горела жарче магии, увечившей его тело. «Малыш» собрал остаток сил и швырнул в нас заклятие.
Засвистел рассекаемый воздух. Заклятие ударило в Штрахта. Магия должна была рассечь его пополам, а потом прикончить меня. Но я остался жив: заклятие взорвалось на Штрахте и будто разлетелось в щепы, отразилось и окатило самого «малыша». Того почти разорвало пополам, покатило по земле, словно тряпичную куклу.
Сокол встал на дыбы и заржал. Я судорожно ухватился за поводья. Штрахт, принявший заклятие колдуна драджей, непостижимым образом остался жив. Но времени расспрашивать не осталось. Драджи подходили. Наши солдаты уже отступили, остались лишь я с Ненн да Штрахт. Я схватил его за предплечье, помог вскарабкаться на коня. Но Штрахт все равно не справился – без стремени, но с доспехами и старостью на плечах.
– Ну, давай же! – взмолился я.
Я уже порядком устал, и мне не хватало сил затащить его. Ненн взвела пистолет и перестала усмехаться.
А от ее глаз потянулись по щекам две кровавые дорожки.
– О нет! – выдохнул я.
– Галхэрроу, спасибо! – выговорила она голосом сухим и древним, будто пропыленный склеп. – Я думал, ты мне наделаешь бед. А ты услужил: прекратил обстрел.
У меня замерзло нутро. Вот он, самый дерьмовый из кошмаров наяву. Ненн направила пистолет на меня.
– Как насчет сделки? – осведомился Саравор и криво ухмыльнулся.
Ненн в жизни не смогла бы глядеть на людей с такой злобой. У нее на такое не хватило бы дерьма внутри.
– Скажи мне, как заполучить силу Светлой леди, и я позволю твоей безносой подруге жить и служить мне.
Минута – и верховые драджи уже поравняются с нами.
– Только попробуй тронуть ее – сдохнешь! – прошипел я.
– Пустые беспомощные угрозы. Жаль. Я полагал, что ты умрешь с бо̀льшим достоинством. До свидания, капитан Галхэрроу.
Я вздрогнул. Палец Ненн лег на крючок – но нажал не сразу. В глазах Ненн еще оставался проблеск ее прежней, а руки тряслись. Она еще боролась, пыталась высвободиться.
– Я прикончу тебя, – прошипел Саравор, и затем голос Ненн выкрикнул: – Рихальт, скачи!
Пистолет начал опускаться, грохнул, выбросил облако дыма, и Сокол рухнул. Он упал набок, выбросил меня на хрустальный пень и придавил Штрахта. Мне распороло лицо, срезало кусок кожи. От удара перехватило дыхание. Когда я опомнился, Ненн уже мчалась галопом в хрустальный лес, прочь от драджей.
Когда драджи поравнялись с нами, бухнула первая граната и разнесла «певца» в клочья. Спустя несколько секунд грохнула вторая, за ней третья. Драджи замедлили шаг. Чародеи явно были гораздо важнее нас. Но молочная плоть продолжала фонтаном взмывать в воздух. Прекрасная новая музыка с ударными и гаммой мокрых шлепков.
Гимн нашей самоубийственной победы.
– Ну, по крайней мере, мы их остановили, – сказал я.
– Это уже что-то, – согласился Штрахт.
Он вытер окровавленный тесак. Пешком нам не удрать от кавалерии драджей. Она уже тут. Штрахт с недоумением посмотрел вслед Ненн, слишком растерянный и поглощенный мыслями о близкой смерти, чтобы задавать вопросы.
– Как ты сумел остановить магию «малыша»? – спросил я.
– Чтоб я сам знал. Черт возьми, Рихальт, мы трупы.
Я посмотрел на драджей. Те остановились и глядели на то, что осталось от «певцов». Наверное, прикидывали, можно ли спасти раздувшихся уродов. Но место, где те сидели, теперь походило на разделочный стол в мясной: сплошной ковер из ошметков плоти и костей. Я глянул на край хрустального леса и увидел Тьерро со светострелом в руке.
И почти вздохнул с облегчением. Ненн с солдатами уже подъехали к нему. Тьерро смотрел на меня.
– Да, думаю, мы уже трупы, – согласился я.
Забавно, но перспектива отдать концы меня вовсе не угнетала.
Я кивнул Тьерро. Лучше уж умереть, чем попасть к драджам. Те отведут нас к своим хозяевам, а Глубинные короли изуродуют нас, превратят в оружие против наших же людей. Но сперва нас станут мучить. Очень долго мучить.
Говорят, когда финал уже близок и неизбежен, перед глазами проплывает жизнь.
Они врут.
На человека обваливается то, что он не доделал в жизни, что упустил. Я упустил ушедшую в свет Эзабет Танза. Я отдал Саравору Ненн. Все, что я делал, не имело смысла и ничего не изменило.
Тьерро прицелился в меня. Я глубоко вдохнул, посмотрел на луны. Пустая ночь. Их не видно. Но трещины в небе на месте, святятся белизной и бронзой. Несмотря на весь их кошмар, пожалуй, они не так уж и безобразны. Не так уж и плохо для последнего в жизни пейзажа. Тьерро – отличный стрелок. Свинец полетит мне точно в голову.
Я ждал. Небо рокотало. Приятно было бы думать, что оно так скорбит о моей кончине. Но это гребаное злое небо, которому на все начхать.
Треснул выстрел. Штрахт пошатнулся, закатил глаза и испустил дух. Ну что, моя очередь. Я посмотрел на Тьерро. Он снял шляпу и отсалютовал мне двумя пальцами, затем взвалил на плечи дымящийся светострел и ушел в хрустальный лес.
– Ублюдок! – прорычал я.
Затем я воткнул меч в песок, вытащил последний пистолет. Драджи уже мчались ко мне. Делать нечего. Плен хуже смерти.
Я прижал ствол ко лбу.
Спустил крючок.

25

Курок щелкнул.
Осечка.
Вокруг забегали драджи, тыкая в меня копьями и плюясь. Я швырнул одному в голову ублюдочный пистолет. Бессмысленный жест – пистолет отскочил от шлема. Но потом я заревел, изобразил ярость и попробовал сдохнуть в бою, выдернул меч и принялся махать налево и направо. Дурная работенка, утомительная и грязная. Тут не до выпадов, финтов и терций. Бей себе и отскакивай, работай ногами и руками, все на инстинкте. Клинок со свистом резал воздух. Я улучил момент, рубанул по налокотнику, стараясь снести кисть, вышиб сноп искр. Но добить не удалось. Ублюдки осторожничали, кружили вокруг, их становилось все больше. Никакой возможности пробиться в Хрустальный лес.
– Чего ждете, уроды? – рявкнул я и ударил по древку копья.
Драдж проворно отдернул его, вывернулся и ткнул мне в панцирь. Восемью дюймами выше, и попал бы в незащищенное лицо. Но скоты явно не хотели меня убивать.
Наверное, стоило пропороть себе мечом глотку.
Древко хряснуло по предплечью, в руку плеснуло лютой болью, раскатилось от пальцев до плеча – и меч выпал из онемевшей ладони. И тут драджи бросились.
Мне в лицо врезался кулак в тяжеленной латной перчатке, разодрал щеку и рассек губы. Потом я уже не считал и не отличал сыпавшиеся удары. Но их определенно было слишком уж много. Чтобы свалить меня, хватило бы гораздо меньшего. Бам,  и перед глазами заплясали звезды. Бам,  и земля хряснула мне по лицу. Бам,  и что-то с хрустом сломалось. Наполовину ослепший, я потянулся к поясу, чтобы вытянуть большой нож, но драдж отшиб мою руку и стукнул в голову, потом еще раз и еще. За кулаками последовали сапоги, бам, бам, бам. 
Солдаты рычали и взвизгивали, пинали и топтали.
К тому времени, когда мозги перестали трястись в черепной коробке, меня уже со связанными щиколотками и запястьями тащили в лагерь драджей. В середине лица пульсировала боль – наверное, опять сломали нос. Во рту полно крови. Она же в глотке, в носу и в склеившейся бороде. Один глаз почти заплыл, на голове слоями вздувались синяки и шишки. Да, я сейчас красавчик. Даже симпатичней обычного.
Я выкашлял кровь, сплюнул на песок. Не так мне следовало помереть. Кретин с мечом в руках, победи или умри. Как-то так. Тяжело думать, когда мозги дрожат, будто желе. Бренди бы сейчас. Или сдохнуть. Да что угодно лучше, чем так.
А еще Ненн с еще кровавыми слезами на щеках. Мать твою. Сукин ублюдок Саравор. Забрал мою Ненн.
Рядом присели два драджа – пожилые уже твари, давно измененные, с безносыми серыми лицами и черными глазами без век, больше похожие на рыб, чем на людей. У одного метка Акрадия прямо на лбу. Теперь я знаю, кто учинил бомбардировку. Ну и что мне с того?
Когда боль в голове немного унялась, я осмотрелся. Печальное зрелище. Драджи затянули меня в свой лагерь, а вместе со мной еще двух пленных, взятых ранеными. Один, кавалерист, был на последнем издыхании. Судя по ране в боку, он не протянет и часа.
Вторым, к сожалению, оказался Бетч, со ступней, вывернутой под невозможным углом, с осколками кости, торчащими сквозь сапог.
В такие моменты мне всегда хочется пожаловаться на то, какая все-таки сука наша жизнь – даже и в том, что жаловаться на нее глупо и бессмысленно.
– Мы все еще живы, – прошептал Бетч.
Его голос дрожал и срывался. Он посмотрел на кровь и почернелое мясо на месте моего лица, но, похоже, не увидел, в какую развалину меня превратили драджи. Бедолага искал повод хоть для какого-то проблеска надежды.
Я ему повода не дал. Мы очутились в кошмаре, и чем дальше, тем будет хуже.
– Не одни мы, – заметил я.
К нам медленно брел жутко обожженный «малыш». Обрубок его хвоста еще дымился. Кожа местами обуглилась, местами стала кроваво-красной и сочилась сукровицей. Кисть и предплечье отгорели целиком, нога обгорела так, что отвалились сгоревшие мышцы и виднелась кость. Тварь не могла закрыть пасть, один глаз вытек, но оставшийся глядел на нас. «Малыши» – чемпионы ненависти, а этот чуть не плавился от нее.
Даже драджи старались держаться подальше от ковыляющего к нам чудовища.
– О мать твою, – завидев монстра, выдохнул Бетч, – о духи святые, о мать твою…
«Малыш» встал перед нами. Любое смертное существо давно бы скончалось от настолько страшных увечий. А чудовище стояло – с животом, рассеченным своей же отраженной магией, полусожженное, разрубленное, но, тем не менее, казавшееся страшней прежнего.
Вот же дерьмо. Ну почему меня не стукнули по голове малость сильней, а? Я б валялся себе без памяти и не видел бы этого урода. Не видел бы того, что он собирается со мной учинить.
Драдж-«малыш» остановился в нескольких футах и уставился на нас. Он с трудом держался на ногах, дрожал.
– Не сомневайтесь, впереди у вас только страдания, – выговорил он на дорте, закашлялся и упал на колени.
Никто из драджей не поспешил ему на помощь.
– Офицеры есть? – спросил «малыш».
Тяжело раненного кавалериста слишком сильно била дрожь, он не мог говорить. Я чуть не корчился от страха, но мое распухшее лицо вряд ли выдавало панику. От любого движения в голове стреляло болью. Я прикрыл глаза и расслабился.
«Малыш» снова закашлялся, с обожженных губ поползла смешанная с кровью слюна.
– Если сами не хотите говорить, ответит ваша память, – прохрипел он.
Раненный кавалерист заплакал, забормотал. Наверное, умолял о пощаде. Сдался. Или свихнулся. Лучше, если бы свихнулся. Тяжело и представить, как «малыш» воздаст нам за сотворенное с ним. Наверняка медленно и со вкусом. И с большим опытом.
Появился драдж в вычурных доспехах, с золотыми висюльками и драгоценными камнями в ушах. Наверное, большой командир. Он сердито говорил с «малышом», размахивал руками. «Малыш» огрызался. Командир по очереди показывал на нас пальцем, щелкал, жужжал и, похоже, не боялся «малыша».
К счастью, командир устал махать руками, заговорил медленней, и я смог кое-что разобрать. Командир хотел, чтобы колдун прямо сейчас залез в наши мысли. «Малыш» говорил, что чуть поддерживает в себе жизнь и ему нужно отдохнуть прежде, чем запускать в нас психочервей. Но командир настаивал. «Малыш» смерил нас взглядом, нехорошо посмотрел на кавалериста. Тот потерял сознание.
– Я обыщу этого, пока он не скончался, – объявил колдун. – Может, он сведущий и знает о новом короле.
– Мать вашу, не трогайте его, – просипел я.
Губы и язык не слушались, слова не хотели лезть наружу. На меня не обратили внимания.
Вышли психочерви. Раненый «дрань» резко вздернулся, сел, будто ему загнали длинный штырь в хребет, тряхнул головой и широко открыл глаза. Очень широко. А потом из них и из носа потекла кровь. Кавалерист поперхнулся, задрожали плечи, и кровь потоком хлынула изо рта, закапала из ушей.
– Сохрани нас Светлая леди, – глядя на умирающего, прошептал пораженный Бетч.
Он трясся от страха, но не мог отвернуться, завороженный ужасом происходящего.
Тело раненого не выдержало присутствия «малыша» в мозгу. Кавалерист продолжал сидеть с открытыми глазами, но от него, тем не менее, остался только труп. Но со смертью допрос не окончился. Жизнь покинула тело, но мозг еще не начал распадаться, и «малыш» вволю копался в памяти, будто бродячая лиса в куче мусора.
Прошло несколько минут, и наконец тело обмякло, превратилось в бессильный мертвый мешок с костями. «Малыш» покачнулся, оперся рукой о землю. Снова никто не пошевелил и пальцем, чтобы помочь ему.
– Он был никем. Его командир – искалеченная женщина, он не из тех, – прошипел «малыш».
– Он вражеский солдат, – возразил командир. – Значит, стоило проверить.
– Проверять всех рядовых? – буркнул «малыш». – Хорошо, эту парочку я проверю завтра, но теперь я должен восстановиться. Мне нужны жизни.
Командир уставился в уцелевший глаз «малыша». Глаз казался несуразно большим на обожженном, изуродованном лице.
– Великий уже потерял одного из своих избранных, и лучше бы вы позаботились о том, чтобы не потерять и второго, – мрачно выговорил «малыш».
Солдаты-драджи отвернулись. Кто рассматривал трещины в небе, кто луны, кто землю – лишь бы не глядеть на командира и дымящуюся тварь перед ним. У командира было лицо старого драджа: серое, гладкое, почти без черт. Но все равно было отчетливо видно, что ему неохота соглашаться с желанием колдуна.
– …Возьми зверей. Сколько хочешь, – наконец предложил он.
– Звери не годятся, – тут же ответил колдун. – В их жизнях слишком мало энергии. Вы знаете, что мне нужно.
– Тогда возьми этих людей, – предложил командир и указал на нас.
– Я не могу просто так их истратить. Они могут знать о возвращении Шавады.
Когда-то я бы подпрыгнул от этих слов. Но теперь меня занимали только кинжально острая боль в лице и страх.
– Мне нужны жизни. Души, чтобы напитаться. Ваши люди не справились с защитой «певцов». Ваши люди должны заплатить.
Командир долго смотрел на «малыша» и шевелил губами. Наконец он выговорил:
– Сколько?
– Десять. Выбирайте, кого хотите. Может, часовых, проворонивших приближение врага. Пускай их приведут в мой шатер – а там посмотрим, – сказал драдж и снова зашелся кашлем.
Затем он побрел прочь. За ним тянулся кровавый след. Командир проводил колдуна взглядом и ушел вместе с солдатами. Нам даже не оставили часового. А зачем? Хлопот мы не доставим, разве что кого-нибудь оплюем, да и то мне теперь плеваться, мягко говоря, не с руки.
Бетч заплакал. Трудно его за это упрекать в такой ситуации. Но плач неприятно напоминал о том, насколько по-крупному я облажался. «Малыш» вернется восстановленным, свеженьким. Я не знал, что «малыши» восстанавливаются магией смерти, но не слишком удивился. Мощь существует во множестве форм, и в свете, который плетут «спиннеры», и в сердце самого мага. Что же удивительного в том, что «малыши» могут сосать жизнь из жизни?
– Он вернется и раздерет нам головы, – проскулил Бетч. – Он вывернет нас наизнанку.
У него от страха дрожали губы. Да, тут уж испугаешься.
– Перспектива невеселая, – поддакнул я.
Но меня покамест занимала не перспектива, а лицо. У меня болело все, но лицо просто убивало.
– Он раздерет нам головы, – повторил Бетч и заревел.
Больше я от него ничего связного не услышал. Но он прав. Колдун выпотрошит нашу память, а потом высосет жизненную энергию. Скверная смерть, а в особенности посреди Морока. Конечно, хорошо, что не станешь драджем, но можно было бы сдохнуть и полегче, и не так вредно для наших. Ведь тварь научится всему, что мы знаем и умеем.
А потом меня шарахнуло, будто молотом.
Когда «малыш» запустит в мой мозг психочервей, то с легкостью выведает мой главный секрет.
Тайну машины Ноля. Я выложу то, на чем держится Граница. Короли поймут, что Машина скоро иссякнет. Сердца Шавады надолго не хватит, как не хватило сердца Песнобега. Я единственный, кто знал жуткую правду о работе Машины – и отдал ее прямиком в руки врагам.
– Мы не должны позволить им допросить нас, – сказал я.
Бетч не слушал – он отупело уставился в пустоту перед собой. Я попытался освободиться от веревок. Но чертов драдж, вязавший узлы, знал свое дело и не дал никаких послаблений. Настал холодный синий рассвет. Над горизонтом висела только Клада. Время от времени к нам подходил драдж-солдат, но без особого энтузиазма. Куда нам удирать? И как? Неподалеку сидел и скучал старик-часовой, труп кавалериста так и остался лежать, привязанный к вбитому в землю колышку. К чему хлопотать и копать могилу, если солдаты вскоре свернут лагерь и уйдут?
После рассвета полтысячи драджей верхом на мохнатых зверях ушли на запад, в погоню за Ненн и Тьерро. Наверное, командир хотел хоть как-то отчитаться за досадную оплошность с «певцами». Создание их наверняка стоило Акрадию немало сил, а колдуны очень дорожат силой. Интересно, сколько времени ушло на то, чтобы вырастить подобные туши, натренировать, ухаживать за ними, беспомощными? Их специально родили для того, чтобы они стали монстрами, или в обрюзгших, гротескных чудовищ превратили обычных взрослых мужчин и женщин? Можно ли создать еще отряд таких и насколько быстро? Эх, вряд ли я это узнаю.
А драджи вряд ли поймают Ненн. Тнота побежит домой со всех ног, вытащит из рукава все свои козыри. Мало какой навигатор с ним сравнится, а уж если дать Тноте фору и очень веское желание бежать как можно скорее – вообще никто.
Пахнуло едой. Проклятые драджи готовили завтрак. Похоже, мясо, но незнакомое. Наверное, от тварей, живущих к востоку от Морока. Нас не подумали угостить. И воды не принесли. От песка начал подниматься жар, добавляя мучений. Лицо распухло, кожа натянулась барабаном. Болело все и везде. Жажда была горше боли. Одно хорошо: когда мне приспичило, вышло совсем немного, потому что большую часть жижи я выпотел. В нужник-то нас тоже никто не думал вести. Клада перевалила зенит и пошла вниз. Драджи принялись за обед, а я принялся тереть веревку о вбитый за моей спиной кол. Грубая веревка раздирала кожу и очень скоро содрала ее подчистую, потекла кровь, но я не отступал, хотя с каждым движением в запястья будто тыкали раскаленным острием.
Далеко за полдень усталого старого стража подменил молодой стройный парень. Он уселся на камень неподалеку от нас. Парень еще напоминал человека, изменился меньше большинства тех, кого здесь я видел. На месте носа еще оставался выступ, и даже с ноздрями, а зрачки глаз занимали столько же места, сколько белки. У парня даже осталась неровная полоса каштановых волос посреди головы. Драдж уселся, вытащил меч, положил его на колени и уставился на нас. Странное оружие, форма совершенно чужая. Но я считаю себя знатоком мечей и внимательно рассмотрел клинок. Слегка изогнутый, рукоять на три хвата, гарда маленькая и круглая, от нее никакой защиты. Выглядит не очень практично, но эстетично, можно сказать, что и идеально в своем роде. Может, драдж захотел опробовать на нас остроту лезвия, чтобы поквитаться за несчастных «певцов»? Очень уж пристально он нас рассматривает.
Я не сразу понял, что в его взгляде была не злоба, с какой на нас глядели командир и «малыш», а, скорее, любопытство.
– Тебя поставили наблюдать за нами? – спросил я. – Это особого смысла не имеет. Куда нам бежать?
Он вздрогнул. Наверное, не ожидал, что я заговорю, да и мой голос звучал не слишком приятно: хриплый и сухой, будто шорох старых листьев. Вряд ли он понял. Я говорил на дорте, а мало кто из драджей понимает его. Я мог бы заговорить на его языке, но тогда он, скорее всего, побежал бы к своему командиру, и меня могли бы прямо сейчас поволочь на допрос и пытки.
Ободранные кисти горели огнем, во рту было суше, чем на пустынном ветру. Бетч выплакался и заснул, а я сидел, привязанный и беспомощный, и ожидал явления пылающего ненавистью, шипящего от злобы «малыша», который заставит меня раскрыть величайший секрет Альянса, и мы проиграем длящуюся уже больше века войну.
Да пошло оно все! Надо рискнуть. Кинуть кости. Когда на столе последний чип, надо ставить на все и молиться, чтобы судьба выкинула тебе шестерки.
– Твой «малыш» съест жизни десяти твоих друзей, – выговорил я на драдже.
Наверное, у меня чудовищный выговор. Дикий язык – надо кликать, щелкать и гудеть. Так разговаривали бы пчелы, если бы выучились словам.
Молодой драдж снова вздрогнул. Полоса зернистой изъязвленной кожи на его лбу съежилась, сошлась складками – драдж нахмурился.
– Ты знаешь говорить мы? – спросил он на ломаном языке.
То есть спросил-то он, наверное, на правильном хорошем языке драджей, но я понял, как сумел.
– Да, я говорю на твоем языке. Многие из нас говорят, – солгал я – но ведь надо же его разговорить.
А еще разозлить. Надо, чтобы он взял эту свою изящно изогнутую штуку и снес мне башку с плеч. Или рассек мозги надвое. Надо сдохнуть прежде, чем колдун дорвется до меня. Конечно, не слишком хороший план, и помирать не очень охота. Но под пытки неохота еще больше, а предавать Границу в особенности. Чем раньше я помру, тем труднее будет «малышу» вытащить из моих гниющих мозгов старую память о Глубинных королях, их сердцах и Машине.
– Ты первый я встретить говорить наш, – сообщил драдж.
– А ты много наших встречал?
Он улыбнулся. Так странно видеть улыбку драджа. Изменения в черепе и устройстве мышц не позволяют улыбаться.
– Я был одним из вас, пока великий господин, хвала ему во веки веков, король Акрадий, не даровал мне грззт.
Он не сказал в точности «грззт», просто я не узнал этого слова. Малдон не научил меня ему. Я понятия не имел, что оно значит.
Парень понял, над чем я мучаюсь.
– Вознесение, – выговорил он на дорте. – Я трудно помнить старый язык. Это значит «шагнуть вверх».
– Ты был солдатом Дортмарка?
– Да. Перед славой. Солдат, как ты, через Морок. Давным-давно.
– Сколько тебе лет?
Не знаю, зачем я это спросил. Бессмыслица. Мне нужно разозлить его, чтобы он меня убил, а не проникся ко мне симпатией. Не время налаживать межрасовые взаимоотношения.
– Не мерять жизнь так, – ответил он, задумался и выговорил: – Измерять жизнь мыслями господина. Это понятно?
– Нет, – щелкнул я.
Он пожал плечами.
– Значит тогда не объяснять. Господин думает большие мысли. Все знают большие мысли. Не как с нерожденными.
«Нерожденными» драджи называют нас. Малдон рассказал мне, что драджи считают нас зародышами, младшей формой жизни вроде гусениц или личинок. Может, потому они так к нам безразличны.
– Ты говоришь, как они! – в диком ужасе выдохнул проснувшийся Бетч. – Ты один из них!
– Я не один из них, – выговорил я.
Бетч судорожно задергался, словно мысль о том, что я драдж, сделала его жизнь совсем уж невыносимой и желание освободиться превратилось в буйное помешательство. Охранник встал, подошел к Бетчу и пинком в голову убедил не трястись. Бедняга обмяк. Удовлетворенный драдж вернулся на прежнее место. Кажется, он улыбался. Ну да, устранил досадную помеху интересному разговору.
– Недавно у бога появилась большая мысль, но спутать ее, – поведал драдж. – Не понимать нерожденных поднимать Шавада из мертвых.
Он посмотрел на меня так, словно ожидал осмысленного ответа.
– Не понимаю, – выговорил я.
– Нерожденные строить башню-небо. Башня для собирать лунный свет, очень мощно. Надо уничтожить.
Он крепко задумался и добавил:
– Боги не любят. Сила лун не для богов. Работать только для нерожденные.
Ну, это не удивительно. Валия догадалась, что драджи хотят свались Великий шпиль. Тьерро уже показал, что могут сделать Свидетели с несколькими канистрами фоса. Когда завершится строительство Великого шпиля и придет время солнечной вспышки, быть может, Тьерро пойдет войной на Глубинных королей?
Нет, драджи боятся уж точно не Тьерро и его Свидетелей. «Малыш» упоминал Шаваду, а Саравор хотел унять «певцов». Похоже, я не вижу леса за деревьями, Хотя, может быть…
– Ваши боги боятся, что вернется Светлая леди? – поддавшись предательской надежде, выдохнул я.
Глупый самообман.
– Не понимать. Башня-небо плохо для мир. Это правда.
– Ты веришь всему, что они тебе говорят? Даже когда они берут десяток твоих друзей и скармливают «малышу»?
– «Малыш» – слово нерожденных, – прогудел он. – Мы говорить «избранные». Они особые. Нужны жизни. Отдать радостно для бог и избранного. Вы, нерожденные, не так. Отдаете жизнь ни за что. Зачем тогда живете? Один только смысл-жизнь, отдать за другого.
Опять эта древняя, полная дерьма чушь. Понятно, что Глубинные короли радостно вбивают ее в головы рабам. Промывают им мозги дочиста. Те даже мыслей своих не имеют, живут господскими. Во всяком случае, я раньше так думал про большинство драджей. А у этого, глядите-ка, и личность проглядывает. Неожиданно. Хм, а может, дело всего-то в том, что у него еще сохранилась привычная мимика, и можно читать ее на лице? Но вряд ли кто-нибудь так долго разговаривал с драджем, как я. Во всяком случае, без раскаленного железа и зазубренных ножей. А, наверное, стоило бы.
– Но твоя жизнь – это твое главное достояние, – возразил я. – Оставаться в живых – самое главное для живого.
– Лучше отдать по своя воля, – прощелкал мне драдж и пожал плечами. – Если все, что знать, тебе печалить финал. Остаться мало время. Приходить избранный, пускать пчсихочервь. Ты умирать.
Он был прав. Тут уж ничего не попишешь.

26

Зимние дни в Мороке не длинней, чем в обычных краях, пусть здешняя отравленная земля и исходит жаром. Охрана сменилась, пришла темнота, Клада закатилась, из-за горизонта высунулась Риока. Бесцветная ночь.
– Ублюдочный предатель! – прошипел Бетч. – Ты один из них!
Бедняга пришел в себя во время моего разговора с драджем.
– Если б я им был, думаешь, я бы остался торчать здесь, привязанный к палке?
– Ты говоришь, как они!
– Я могу говорить на их языке. Хочешь, научу и тебя? Тут главное – научиться гортанно жужжать и шлепать языком о свод неба. Думаю, у нас есть еще пару часов до того, как «малыш» закончит поедать своих драджей и приготовится убивать нас. Хочешь начать учебу?
– Гребаный ублюдочный предатель! – проскулил Бетч.
Да, несчастный прочно ухватился ненависть – так оно легче. Проще, когда предмет ненависти рядом и есть кого винить. Трудно злиться на охранников, которым на тебя глубоко наплевать, да и вообще они не люди. Того парня сменила женщина с молочно-белой, почти прозрачной кожей на гладких костях. Я и не пытался заговорить с ней. Слишком далеко зашли ее перемены. Я-то и с тем, кто был почти как человек, ничего не добился.
– Бетч, ты помнишь сейчас хоть что-нибудь хорошее в жизни? – спросил я и даже повернул голову, чтобы посмотреть на него.
Я жутко потянул шею в драке, и вертеть головой было очень больно. Да и долгое сидение привязанным к колу не слишком помогает спине.
– Что?
– Ну, жизнь дома. Ты ведь бывал счастлив хоть иногда?
Ба, как его перекосило и скрючило. Он, должно быть, сходит с ума от страха.
– С какого хрена ты про такое? Зачем?
– Сейчас стоит подумать об этом. Потом, наверное, уже не будет времени.
Он отвернулся. Не захотел говорить с предателем. Хотя, если вдруг я и предатель, что-то мне с того не слишком много пользы. Я тяжело вздохнул. С попыткой перетереть веревки о кол пришлось закончить. Запястья распухли, и веревки врезались в них еще больнее. Я посмотрел вверх, на пылающие трещины. Как было бы здорово, если б они раскрылись и к чертям заглотили меня. А заодно со мной Морок, да и весь гребаный свет. И то было бы лучше, чем судьба этого мира после моего предательства. А я ведь выложу все. Границу предаст и погубит не пособник драджей, а капитан «Черных крыльев». Я столько ползал в грязи, прикончил стольких ублюдков, столько старался для людей, которые меня ненавидят – и вот именно я погублю все и всех.
На фоне трещины промелькнула тень. Странное дело. Я не видел птиц в Мороке. А если и встречалось что-то летающее, так с шестью ногами и скорпионьим хвостом. Может, явился новый кошмар, чтобы к общему счастью броситься на меня и выдрать к чертям сердце?
– Это нечестно, – спокойно выговорил Бетч.
– Само собой, – поддакнул я. – В этой жизни нет ничего честного.
– Я всегда ожидал, что Граница так или иначе заберет меня, – продолжил он. – В конце концов, она забирает всех. Ломает и утаскивает.
– И мы тому доказательство.
Все как по писаному. Сперва ужас и паника, затем апатия и меланхолия. Потом пойдут признания, следом – опять злоба и ярость, за ними отчаянные мольбы – и так по кругу. Рассудок мечется, отчаянно старается совладать с кошмаром. Я видел такое много раз у посаженных в камеру смертников – , мной посаженных, преимущественно.
– Вы с Ненн по-особому близки, она так про тебя рассказывает, – выговорил Бетч. – Я сперва не понимал, завидовал, даже ревновал. Думал, вот кого она любила все эти годы и скорее пошла бы к тебе, а не ко мне.
– Нет, никогда так не было.
– Я понял. Но все равно ревновал.
– Ей повезло выбраться, – заметил я и не стал добавлять, что случилось с ее рассудком.
Какой смысл расстраивать Бетча? Помнится, она все боялась, что Бетч с ней только из-за карьеры. Что за дурь, право слово.
– Ты любишь ее? – спросил я.
Он хрипло рассмеялся и скривился – наверное, шевельнул поломанной ногой.
– Я никогда не понимал, отчего ее не любишь ты, – ответил он.
Поднялся ветер, понес ко мне вонь мертвого кавалериста. Трупу всего день, а как смердит. Морок быстро превращает все в дерьмо.
– Наверное, я женился бы на ней. Впрочем, не знаю, – сообщил Бетч и посмотрел на меня.
Его здорово отходили. Наверное, и я так же запух.
– Но она-то сейчас в безопасности. Эх, нам же удалось! Больше не будет огня с неба. Люди не будут бояться. Мы поехали спасти людей и спасли! – Ну да, – подтвердил я.
Уж меня-то это вовсе не утешало. Очень скоро я выдам самый важный секрет Границы Глубинным королям. Даже если я сдохну, «малыш» выудит всю мою подноготную. Всего одна осечка, и все прахом.
– А ты как? – дрожащим голосом выговорил Бетч. – В твоей жизни было хоть что-то хорошее?
Наверное, его донимает нога. Сломанная кость торчит из сапога. А может, Бетч треплется, чтобы не спятить. Когда говоришь, как-то легче.
Нелегкий вопрос. Если честно, стоило бы ответить «бренди». Конечно, если поскрести в памяти, отыщешь и победы, и триумфы – что-то старое, заплесневелое, из прошлой жизни. В общем, то, что было давно и неправда.
– …У меня была женщина, – наконец выговорил я. – Она умерла во время Осады.
– Жена?
– Нет, – ответил я и не сдержался, хохотнул.
Глотка пересохла, и от смеха ее будто продрало наждаком.
– У нас бы не получилось. Она была слишком хороша для меня. Хотя неважно. С ней было здорово. В общем, она и есть то хорошее. Самое лучшее.
– В конце концов, лучшее для нас – всегда женщины, – заключил Бетч.

* * *

Он говорил еще, но его голос расплылся, уплыл. Я не хотел засыпать, но усталость взяла свое. Мне снились Валия и Амайра. Бывают такие сны, где вроде ничего не происходит, но чувствуешь, что твои люди близко, и оттого тепло. Я говорил Бетчу про Эзабет, но ведь думал и про Валию.
Мой сон прервал молодой охранник, сунувший мне в губы железную флягу. Я не хотел пить. Нельзя пить. Надо подыхать от обезвоживания. К тому же, во фляге могло оказаться черт знает что. Но тело – предательский дряблый кусок дерьма. Оно принялось пить. Во фляге оказалась простая вода – затхлая, с металлическим привкусом, какой бывает от пустынного влагосборника.
Уже стемнело. Интересно, сколько еще потребуется отдыхать «малышу», прежде чем он придет пожрать мой рассудок?
Лагерь утих. Драджи спят, как и обычные солдаты. Они загрузили добро на повозки. Наверное, снимутся с рассветом, если взойдут хорошие луны и можно будет прочитать маршрут.
Драдж снова уселся на камень, закрутил крышку на фляге.
– Странный у тебя меч, – заметил я. – Я таких раньше не видел.
Драдж вытянул ножны из-за пояса, достал клинок. Хороший чистый метал, волнистый узор на металле у лезвия.
– Он издалека. Я быть там, драться с нерожденными. Теперь он мой.
Явно довольный собой, драдж сунул меч за пояс, затем вынул бумажный пакет с засушенным мясом.
– Хочешь?
– Нет.
Тогда он предложил Бетчу. Тот отвернулся. Драдж пожал плечами и принялся жевать полоску мяса. Ну, обычный же молодой солдатик, замученный до смерти скукой на посту, не знающий, как убить время. Я знавал тысячи таких. Правда, не монстров, а людей. Интересно, каким он был до того, как превратился в драджа? Наверное, обычный же человек, подавшийся в солдаты ради заработка и пропитания. Может, из-за неурожая семья голодала, а может, размечтался о карьере, чинах и медалях. Или попросту ничего не умел в жизни, а кто-то вложил ему в руки мушкет и сказал, что оружие сделает из сопляка мужчину. Солдатские истории отличаются однообразием и унынием.
В нескольких футах слева о песок брякнулся камень. Драдж посмотрел на небо. Оно подмигнуло раскаленной бронзовой трещиной. Драдж подошел к камню, поднял. Обычный осколок хрусталя, оставшийся после выламывания большого кристалла.
– В Мороке камни падать с неба, – вертя обломок в руках, заметил драдж. – Странная земля. Ее делать король нерожденных. Плохая магия. Не должно быть камней в небе.
Ну да, тут не поспоришь. В небе и в самом деле не должно быть камней.
– Ты любишь кого-нибудь? – спросил я.
Конечно, странный вопрос монстру. Но не странней камня с неба.
– Все живое любить. Богов любить. Король Акрадий вознес меня. Должен за это любить.
– А вы любите друг друга, ну, как ты и другой…
Я вовремя осекся – ведь чуть не назвал его драджем.
– Других вознесшихся любите? – закончил я мысль.
А-а, не хватает слов. Наверное, Малдон научил меня только слову, обозначающему отношение к божественному. В этом слове для драджей – только услужение, благолепие, почитание и обожание, и ничего про родство, приязнь, уважение. В общем, только дрянь без крупицы света.
– Мы знать, как любить нерожденные. У нас не так. Совсем нет.
С этими словами драдж подошел ко мне вплотную, встал возле меня на колени, заглянул в лицо, будто что-то искал – может, отголосок давней памяти?
Над головой каркнул ворон. В Мороке не бывает птиц. Хмурясь, мой страж посмотрел вверх – и получил прямо в лоб кусок хрусталя величиной в кулак. Драдж шлепнулся навзничь, раскинув руки. Из раны на лбу хлынула кровь.
Рядом приземлился ворон, повертел головой – проверял, видел ли кто.
– Мать твою, долго ж тебя носило, – вяло выговорил я.
Меня захлестнула гребаная пьяная, дикая надежда. И кто бы, мать его, подумал! В таком-то месте!
– Приятно видеть, что ты еще не выдал все наши секреты, – прокаркала чертова птица.
Тварь подскакала к драджу и вроде как принюхалась, хотя, мне кажется, у воронов нюха нет.
– Не умер, – прокаркала тварь. – Значит надо торопиться.
Ворон ухватился клювом за кинжал и потащил из-за пояса – медленно, мучительно. Вороны не приспособлены для того, чтобы волочь кинжал по песку. Но тварь сумела.
– А это что за хрень? – осведомился Бетч, но затем решил, что это ему не интересно и с присвистом зашептал: – Освободи меня! Освободи!
– Где ты был столько времени? – процедил я.
Ворон уронил кинжал за моей спиной, я подобрал его и принялся пилить веревки. Было трудно удержать лезвие под нужным углом, ободранные кисти распухли и страшно болели, плечи затекли, мышцы оцепенели. Но веревка поддалась. В Мороке все превращается в дерьмо.
Драдж застонал, зашарил руками по песку, и я задергался живее. Птица клевала веревку, дергала, драла и неустанно каркала:
– …Долго… камень искал… долго… нужный размер… всего один шанс…
– Но попал точно.
– Я… целился в тебя…
Я даже не удивился.
– Да уж, сострадающая добрая птичка.
– А чего ты ожидал? Меня сотворил Воронья лапа. Разве он не предупреждал тебя не запороть это дело?
– Что эта птица сказала? – спросил Бетч.
Я не ответил. Веревка лопнула, руки освободились, и я перепилил веревку на ногах. С ней дело пошло гораздо скорее прежнего. Драдж с удовольствием ухаживал за оружием, а кинжал был сделан из той же дымчатой стали, что и меч.
Драдж поднялся, встал на колени. По его лицу стекала кровь. Он явно не представлял, где он и что произошло, прижимал руку ко лбу, глядел мутными глазами. Ни дать ни взять контуженный солдатик. Только этот солдатик не был человеком. Он вообще никем не был.
Я схватил его за глотку и раздавил ее. Тощий драдж, почти без мяса на костях. Я вогнал ему большие пальцы в трахею. Тварь не пискнула. Я мог бы воспользоваться ножом, но я хотел видеть, как он умирает. Я говорил с ним, я понял, что в нем куда больше от человека, чем кажется на первый взгляд, и потому возненавидел. Если бы он стал бездумной марионеткой Глубинных королей, возможно, я бы и простил его. Но у него же вполне здравый рассудок. Верней, был рассудок, пока я не превратил его в кусок порченого мяса.
Затем я сидел на песке и слушал тишину. Нас закрывали от посторонних глаз полотнища палаток. Нас не видят, и мы живы – но надолго ли? Я разжал пальцы и крепко задумался. Все болело, как зад на адской сковородке, а со свободой пришла и здравая оценка ситуации. Одну проблему я решил, но впереди задача сложнее стократ.
– А теперь освободи меня! – прошипел Бетч.
Я не двинулся, задумавшись. Арифметика, в общем-то, банальная. Если «малыш» запустит в меня психочервей, Короли узнают секрет Машины. На кону множество жизней – против одной моей.
Ворон клюнул брошенный кинжал и прокаркал:
– Ты знаешь, что делать.
– Освободи меня, – прохрипел Бетч.
Но сейчас его голос был для меня чем-то вроде мышиного писка в закоулке подвала.
Тут никуда не денешься, чертова птица права. «Малыш» не должен заполучить меня живьем.
Я поднял кинжал, повертел в пальцах. Не так давно я пытался вышибить себе мозги. Теперь вместо пистолета – кинжал. Я часто резал чужие глотки. Каково оно, перерезать свою? Бетч еще болтал и зудел за спиной. Он еще ничего не понял. Лучше в глотку или в сердце? Наверное, лучше быстро пырнуть, чтобы прошло между ребер. Но можно и промазать. Ранишь себя, ослабеешь, но не умрешь вовремя.
Вот же дерьмо.
– Давай! – каркнул ворон.
– И как же твой хозяин без меня обойдется?
Ворон презрительно уставился на меня. Само собой, Воронья лапа быстро отыщет очередного глупца, который продаст жизнь и душу за услугу, а потом займет мой дом и мою жизнь. Я приставил острие к татуировке ворона. Возможно если воткнуть, магия разорвет меня на части.
Нет, слишком рискованно. Я не знаю, что будет. А если мне просто оторвет руку? Я тогда потеряю силы и не закончу дело. Я приставил острие к горлу.
Бетч, наверное, подумал, что я головой поехал от нечаянного счастья. Лезвие было прохладное и успокаивало. Черт, мне даже захотелось надавить – и забыть обо всем.
Именно это меня и остановило. Я понял, что попросту хочу удрать от беды. А «малыш» сумел прочесть память мертвого кавалериста. Может, мой мозг и успеет разрушиться – а может, и нет. И я так и не узнаю, погубил ли я всю Границу из-за своей трусости и скудоумия.
Лучше уж рискнуть по-другому.
Когда я опустил руку с кинжалом, то трясся и тяжело дышал, хватал ртом отравленный воздух Морока. Затем я стукнул себя рукояткой по лбу и выругался.
– Галхэрроу, давай, – увещевал ворон. – Если вернется «малыш», ты знаешь, какую цену заплатишь. А с тобой заплатит весь Дортмарк. Давай, не медли.
– Нет, – сказал я.
– Ты подумай: вокруг Морок, у тебя ни навигатора, ни друзей, ни припасов. Твои не стали ждать тебя, они поскакали к городу во весь опор. У тебя нет будущего. Умри героем, а не трусом, чье предательство стоило свободы Великому Альянсу. Если «малыш» залезет в твой разум, нам всем конец.
Какая же доставучая птица! К счастью, это не сам Воронья лапа. Я не обязан слушать его пернатое отродье. К черту каркающего дурня! У меня тут изрядно поприбавилось работы. Надо унести ноги – и мозги – как можно дальше отсюда, в Морок. Чем дальше, чем выше шанс, что моя память успеет сгнить вместе с мозгами.
Я медленно стряхнул пыль с рук.
– Освободи меня! – не унимался Бетч.
Можно было просто уйти, но я подумал, что должен объяснить ему. Он-то думает, что нам выпал шанс спастись.
– Бетч, я не могу взять тебя с собой, – тихо выговорил я. – Нам нет спасения. Ненн с Тьеро и остальные уже далеко. Навигатор ушел с ними, и мы не выберемся из Морока. Мы с тобой не умеем находить дорогу. Даже если бы у нас были припасы и кони, Морок бы кружил нас, пока мы бы не умерли от жажды или не угодили бы в нору сквема. Бетч, так или иначе, мы трупы. И я не просто убегаю. Бетч, я знаю очень важные для Границы вещи. Если это выведают Глубинные короли, они уничтожат все, за что мы дрались и умирали. Нельзя этого позволить. Я ухожу в Морок, чтобы меня не отыскали и не смогли прочитать мою память. Может, если я отойду далеко, кто-нибудь меня съест.
Мне сдавило сердце. Мать твою. Ненн любила его и хотела от него детей. А я…
– Дай мне хоть один шанс убежать, – взмолился он. – Вместе мы…
Он осекся, посмотрел на торчащую из сапога кость и чуть слышно прошептал:
– Ну должен же быть хоть какой выход…
Он не сможет идти и, уж тем более, бежать. Если я попробую нести его, он завоет от боли. Я не смогу быстро бежать, и нас поймают. А если мы и выберемся из лагеря, его хватит максимум на милю. Он станет умолять, я взвалю его на спину. Меня хватит еще на милю. Ну, может, если тащить волоком, то дольше. Но драджи догонят нас, и мы пожалеем о том, что живы.
– Ты храбро дрался, – сказал я. – Ненн гордилась бы тобой. Ты прожил хорошую жизнь.
Бетч сглотнул, посмотрел на кинжал в моей руке и заплакал. Слезы катились по щекам, капали с подбородка. Бетч глухо застонал, содрогнулся и закрыл глаза – а затем выпрямился, тряхнул головой и посмотрел мне в глаза.
– Если тебе посчастливится выбраться, скажи ей, что я ответил «да». Мы стояли вдвоем на веранде и смотрели на рассвет. Она тогда спросила меня. Скажи ей, что «да».
Я не отвернулся. Глядя ему прямо в глаза, я спокойно пообещал:
– Я скажу. А теперь закрой глаза.
Бетч скрипнул зубами, задрал голову и процедил: «Ну, давай».
Я почти не знал Бетча. Он не был моим другом. Но внутри от этого лучше не стало.
Потом я вытер лезвие о его куртку.
Ворон замахал крыльями у моего лица и раздраженно заорал:
– Если побежишь, они тебя догонят! Ты не умеешь прокладывать дорогу, наследишь, «малыш» пожрет твой разум. Когда «малыш» отдохнет, тебе конец.
– Ты прав, – согласился я. – Когда он отдохнет, мне конец.
– Если он восстановится, ты от него не убежишь! – каркнул ворон.
– Я не собираюсь бежать, – отряхнув ворот, сообщил я. – А «малыш» не восстановится.

27

Ветер поднял облако пыли как раз в нужный момент. Иногда Морок ненавидит тебя, а иногда и чуть расслабляет удавку. Раньше мне не случалось радоваться пыльной буре в Мороке, но теперь я возносил хвалу духам, а вокруг летела вонючая слепящая пыль, ядовитая отрыжка пригородной фабрики. Стемнело, драджи попрятались в палатки. Даже трещины в небе поблекли.
Я обыскал драджа, забрал и нацепил его маску. Хоть какая защита от летящей грязи, и заодно и маскировка. А если завернуться в плащ драджа и запахнуться поплотней, глядишь, и сойдешь за своего среди бури.
Я глянул на повисшего на веревках Бетча. Геройская смерть, мать его.
– А теперь себя так, – прокаркал ворон.
Ему нелегко приходилось на ветру. В перья набило песка.
– Сам себя так, – посоветовал я ему. – Я, если ты забыл, капитан гребаных «Черных крыльев».
Я забрал у охранника меч, сунул за пояс его кинжал, прихватил флягу – а ведь полная – и пакет с мясом. Нет времени снаряжаться как следует, пора двигать. Я сгорбился, пригнулся и двинулся через лагерь.
Костры загасили, присыпали песком, чтобы ветер не швырял угли в палатки. Буря ревела и рокотала. Здесь, посреди Морока, будто в огромной миске, воет со всех сторон и с неба, причем все звучней и объемней. Странно, но мне казалось, что сегодня Морок за меня. Единственный союзник. Пернатая тварь, которая отчаянная хлопала крыльями и старалась удержаться рядом, уж точно не друг. Мерзавец все каркал и каркал, все напоминал о лучшем и самом разумном выборе – перерезать себе глотку. Вот уж спасибо. Я сказал твари, чтобы перестала привлекать внимание, но даже если какой драдж и высунул нос наружу, то вряд ли удостоил меня взглядом.
Насколько я знал, палатки «малышей» стоят поодаль от солдатских. То ли драджи держались подальше от колдунов, то ли те брезговали солдатской компанией. «Малыши» предпочитали огромные роскошные шатры. Я и пошел через лагерь в поисках такого. Надо сказать, большой лагерь. По пути я заметил бутылки чего-то похожего на вино и сунул их в карманы плаща, уже превратившегося в склад. Конечно, может, это вовсе и не вино. Ну, надеюсь, удастся дожить до возможности попробовать.
Из одной палатки слышалось кряхтение и хрюканье. Чем они там занимаются, скажите на милость? Из другой донесся жаркий спор. Сквозь тонкое полотно было видно, как спорщики размахивают руками. Драджи похожи на нас. Хоть и монстры.
А вот и пара больших шатров на окраине лагеря, размалеванных грубыми иероглифами – славословие Акрадию. Интересно, он посылает им своим мысли, предупреждения? Хотя вряд ли он может предупредить их обо мне. Глубинные короли могущественные, но не всемогущие и не всеведущие. Драджи – их глаза и руки в этом мире. К тому же, Акрадий далеко, пытается погрузить наш континент в море. Так что мелкому ублюдку сегодня никто не поможет.
А я уж помогу ему не жрать чужие мозги нигде и никогда. Все лучше, чем шляться по Мороку и дрожать от страха.
Палатки «малышей» стояли в сотне шагов от остальных. И никакой защиты. Значит должна быть стража. В самом деле, вряд ли «малышу» будет приятно проснуться и обнаружить, что джиллинги отъели последнюю руку. И тут ко мне пришла мысль, серьезно подкосившая мой хлипкий план. А вдруг второй «малыш» выжил, и его тоже принесли в палатку? Тогда все полетит к чертям куда раньше, чем я надеялся.
– Ты что делаешь? Чего надумал выгадать? – прокаркал ворон сквозь пыль.
– Мне нужен этот «малыш».
– Зачем? Ты ж собираешься сбежать в Морок и сдохнуть.
– Верь или нет, но это не самая дрянная переделка из тех, в каких я побывал, – пожав плечами, ответил я. – После того, как посмотришь в лицо Глубинному королю, прогулка по Мороку вовсе не так уж страшит. А у меня должок народу Границы в целом и Эзабет в частности.
– Ты рискуешь безопасностью Границы из-за воображаемого долга мертвой женщине? – каркнул ворон.
– Долг не воображаемый. А она не мертвая. Во всяком случае, не совсем.
– Тебе что, Свидетели намутили в голове? Думаешь, солнечная вспышка вернет Светлую леди в мир, и вы с ней наплодите маленьких розовеньких ребятишек?
– Я знаю, что солнечная вспышка ее не вернет, – огрызнулся я. – Но должен – значит должен.
– Ну ты упорный ублюдок. Надо было тебя угостить камнем в голову, – пробурчала тварь, ядовито глянула на меня глазами-бусинами и уселась на столбе у входа в палатку.
Ладно, дальше я сам.
Ветер сбивал с ног. Я пригнулся и побежал к большой палатке. Одно хорошо, можно топать как конь, никто не услышит. Если «малыш» еще не успел восстановить силы, все закончится быстро. Впрочем, если успел – тоже.
Снаружи лежали тела десяти драджей. Связанные по рукам и ногам, глаза вытаращенные, глаза раскрытые глаза, забитые песком. На глотках – ровные глубокие разрезы, красные полумесяцы под стать Риоке над головой. Таким же я наградил Бетча. Интересно, как себя чувствовали драджи, которых привели на убой ради выздоровления презирающего их монстра? Мой охранник говорил, что смысл жизни – отдать ее за другого. Но быть убойным скотом на поживу чудовищу? Как-то не очень вяжется с высокопарным дерьмом насчет пожертвовать собой ради чего бы то ни было. Уж на что Воронья лапа холодная циничная тварь, но даже он не кормился своими подопечными.
Чернейшее из черного колдовство, магия смерти.
К пологу палатки изнутри был подвешен грузик, но я без труда распахнул полог, скользнул внутрь. Гляди-ка ты, роскошь: ковры, мебель. Конечно, мебель походная, легкая и не слишком удобная, но я такого убранства не видел даже в шатрах больших шишек в Адрогорске. Там у меня был переносной рабочий столик из полированного ореха, с гнутыми ножками в виде львиных лап. Я жутко гордился им. Когда-то меня такое заботило. «Малыш» тоже наверняка гордился своим драгоценным барахлом. Хотя, судя по виду, колдуну было не до мебели.
Он лежал на койке, по-прежнему искалеченный и обожженный, с полопавшимся до белых костей обгорелым мясом на лице, и медленно, хрипло, с присвистом дышал. Дышалось ему тяжко.
Но в палатке еще была стройная, как тростинка, женщина средних лет, чье превращение в дражда еще только начиналось: одетая в легкое просторное платье, с густыми курчавыми волосами, перевязанными шарфом. Не воин – сиделка или медицинская сестра. Она сидела и читала книгу. Она посмотрела на мое закрытое маской лицо, на меч в руке, и я даже устыдился. Я-то ожидал пару головорезов с мясистыми лбами и большими топорами в руках, а не редкий для Морока образчик женственности. И потому я, как последний болван, не кинулся и не разбил ей голову в первую же секунду.
Но в маске и плаще я походил на драджа, и женщина посчитала меня драджем. А с чего ей думать иначе?
– Чего вы хотите? – спросила она.
– Как избранный? – спросил я на языке драджей.
– Он поглотил. Он поправляется. Но очень ранен.
Я знал, что надо делать, но не смог сразу заставить себя. Чертово слабодушие. Сиделка, беззащитная, слабая женщина, заботящаяся о больном, пусть и о монстре, лежащем при смерти. Впрочем, если бы лежащий при смерти открыл глаза, от меня осталось бы мокрое место.
– Командир хочет знать, поправится ли Избранный, – выговорил я, чтобы потянуть время.
Женщина нахмурилась. Наверное, я сказал что-то не то. Может, не так поставил ударение, или использовал не тот синоним, или ляпнул бессмыслицу про командира.
Страх подтолкнул мою руку.
Женщина не сопротивлялась. Я постарался убить ее чисто и быстро. А когда меч выскользнул из ее груди, я повернулся к спящему «малышу».
Вблизи он не походил на ребенка. Он уже наполовину превратился в драджа. А заклятия спиннеров лишили его остатков человекоподобия. Он выглядел демоном из глубин преисподней – кем, собственно, и был. Я больше не терял времени. Острый тонкий клинок ударил по шее так, что я чуть не вывернул кисть.
Молочно-мутные глаза «малыша» раскрылись, и я подумал, что сейчас умру. Рука поднялась, махнула когтями. Неужели я не перерубил позвоночник?
Похоже, перерубил, сподобился отделить голову от тела. Но ни то, ни другое не выглядело мертвыми.
Тело приподнялось, скатилось с кровати, и принялось шарить по полу единственной рукой – слепая беспомощная тварь.
– Кто ты? – прохрипела голова.
Я не понял, как она сумела заговорить без легких и гортани. Но анатомия «малышей» – темный лес. Ворон залетел в палатку, посмотрел на голову и одобрительно каркнул. Голова завизжала – до невозможности тоненько, но бессильно. Наверное, твари потребовались все без остатка силы, чтобы не дать отрубленному умереть. Из обрубка потянулись тоненькие ниточки мускулов, вились, нащупывали. Из обрубка на теле тоже полезли нити. Тварь пыталась восстановиться.
И тут мне в голову пришла дикая идея. Я вспомнил то, на что надеялся – разгадать план Саравора, захватить «малыша» с рыбьим хвостом и выпытать, о чем договаривались с штопанным колдуном. Ну, теперь самое время вернуться к истокам, а не просто убрести подыхать в Морок. Глядишь, еще можно будет сыграть в героя – а то и спасти Ненн.
Чтобы тварь не орала, я раскрыл ей рот шире и впихнул туда скатанное полотенце, затем бросил голову в импровизированный плащ-мешок и привязал его к поясу. «Малыш» глухо мычал.
Ну-ну.
Я прислушался. Нет, не шаги – буря барабанит песком в стены палатки. Итак, покамест я прикончил брата по оружию, медсестру и половину демона. Неплохое начало. Про такое уж точно не расскажешь на посиделках за пивом в таверне. Осталось незаметно выбраться из лагеря, десять дней проползти по Мороку без навигатора, пешком, никому не попасться, не сдохнуть с голоду, а потом еще добраться до Валенграда, где назревает чудовищная заварушка.
Ну что ж, в дорогу.

28

Пыльная буря для меня – палка о двух концах. Конечно, она укрыла меня, загнала драджей в палатки, забила им глаза едкой дрянью, но и запорошила ведущие в лагерь следы. Конечно, в Мороке они правдивы приблизительно так же, как улыбка ростовщика, но в моем положении это та самая пресловутая соломинка, хоть какой-то намек. Чертов симулякр Вороньей лапы прав – я в дерьме по самые зенки.
Хотя хрен с ним. Раз уж пошел, надо играть до конца. Плюсом к этому, я пообещал Бетчу, а обещания тем, кого зарезал, надо выполнять. Разбитый Хрустальный лес, где мы дрались с «малышами» и убивали «певцов», был единственным известным мне местом, и я потащился туда, пригнувшись и стараясь прикрыться от свирепого ветра. Все большие куски «певцов» драджи собрали. Наверное, в них магия. Мясо перемелют в кашу и скормят новому поколению уродов, или что-то в этом духе. Драджи – народец практичный и не сентиментальный. Наших людей оставили валяться, но забрали все оружие и доспехи. Часовых не было видно. Само собой, теперь уже охранять Хрустальный лес незачем. Хотя в такую бурю не видно вообще ничего и никого. А может, где-нибудь тут приблудилась лошадь?… Наверное, если они и были, то удрали в Морок умирать с голоду или достались драджам. А может, их уже кто-то съел.
– Быстрей! – прокаркал ворон.
Мы дорого заплатили. Тридцать два «драня» Ненн превратились в падаль, лежали и глазели в расколотое небо. А ведь некоторые были приличными ребятами.
Я набрел на тело Штрахта. Тьерро засадил ему пулю точненько посреди грудины. Тьерро пришлось выбирать, он выбрал не того, но откуда ему было знать? Однако этот издевательский салют напоследок… с какой стати? Я ж не враг ему.
Второй «малыш» не пережил огня из пистолетов в упор и конских копыт. Если тварей бить с достаточной силой и упорством, они, в конце концов, умирают. Но силы и упорства требовалось много. То, что осталось от «малыша», напоминало размазанную кляксу.
Попытки мародерства принесли всего один, но замечательный плод – плоскую фляжку с вайтлендским бренди. Я высосал большую его часть, пока ковылял среди хрустальных шпилей. Разыгралась старая рана, в ноге дергало, будто дыру сшили на живую, и нитки впивались в мясо. Я шипел, чертыхался сквозь зубы и изо всех сил боролся с желанием на минутку присесть.
Меня вывел пернатый урод. Он подлетал ко мне и злобно язвил насчет моих навигационных способностей, а я плелся за паршивцем. Даже и в бурю пара глаз наверху гораздо лучше тех, которые забивает песок на земле. Я вышел к нашему старому лагерю.
От него мало что осталось – разве что отхожая яма да белое мерцающее пятно от экстрактора влаги. Пыль и песок не стерли и не скрыли его. Валялись коробки из-под пистолетов, надорванные пороховые гильзы, мешки из-под овса. Здесь никто не ждал – сразу после боя все поскакали домой. И правильно. Я нашел огрызок яблока, а потом встал на колени посреди заброшенного лагеря, понурился. Ну вот, я здесь. И что дальше?
Я сурово посоветовал себе не раскисать, для бодрости вспомнил Осаду и то, как мы дрались уже без пороха и стрел. Хреново тогда было. Но ведь смогли.
Я сплюнул, утерся и решил заняться делом – осмотреться. Вокруг сплошь гребаные дюны. Куда ни пойди – все не так. Даже если бы Морок не двигался, один сквем или джиллинг в ночи – и финал. Или попросту земля разверзнется под ногами и проглотит меня живьем. Подвиг закончился, осталось только умирать. И зачем я тащил с собой голову монстра? Я что, и вправду посчитал, что смогу сам выбраться отсюда, пусть и с пернатой тварью над головой? Тупоголовый драчливый легковерный кретин. Только глянь на пустыню вокруг.
– Туда смотри, – каркнули над головой.
Я посмотрел и увидел аккуратную горку камней. Все камни размером приблизительно в кулак. Наверху – плоский, и на нем Тнота нацарапал «Рихальт». Наверное. Почерк у Тноты был скверный еще до потери правой руки.
Вот оно как. Мне сделалось совсем уж зябко и хреново.
– Могилка, – выговорил я. – Как мило. Меня уже похоронили.
Сентиментальный дурак Тнота. Следовало драпать со всех ног, а он искал камни, складывал, царапал. Старый извращенец, вечно жующий всякую гадость и заливающий остаток мозгов. Мать его.
Я чуть не заплакал.
У него тряслись руки, когда он царапал. Вон как расползлось «и». И последнее «т» совсем уж отчаянное.
– Мать твою, как ты еще не сдох от собственной тупости? – прокаркал ворон. – Болван, это ж не могила!
Пернатая дрянь.
Само собой, не могила. Тнота – южанин из Фраки. Тамошний народ верит в огромного волка, эдакого альфа-самца, вечно живущего в небе и приглядывающего за своей стаей. Большой Пес как он есть. Фраканцы верят в то, что жизнь бежит по кругу, повторяются и ошибки, и подвиги. Я не очень-то слушал, когда Тнота распространялся про своего Большого Пса, да и он сам не шибко-то много рассказывал. Но суть в том, что фраканцы не хоронят мертвых. Тнота не любил ходить на похороны, и сказал, что если загнется, то его надо не хоронить, а выкинуть на съедение свиньям или просто в канаву. Конечно, тут и поза, не без того, но он и в самом деле считал, что с трупом нечего церемониться.
Старый извращенец оставил мне памятку.
Я кинулся, расшвырял камни и с замиранием сердца увидел под ними проблеск бронзы на засаленной бурой коже. Книга навигатора. А к ней запасная астролябия. Все, что нужно для расчета дороги назад.
Благослови его дух Милосердия! Старый мужеложец решил дать мне хоть какой шанс!
– А я видел, как однорукий урод оставлял это для тебя, – прокаркал ворон.
– И при том ты убеждал меня зарезаться.
Тварь растопырила перья, принялась шарить в них клювом.
– …Ну, и сейчас лучше, чтобы ты зарезался. Ты много знаешь про лунаризм и навигацию?
Это правда, знаю я немного, но ведь понимаю основные принципы. Я сотни раз видел, как Тнота и другие навигаторы брали координаты. Само собой, хоть сто лет гляди на лучника-мастера, стрелять лучше не станешь. А попытаешься, как он, так и не попадешь, и покалечишься.
– Соломина утопающему, – пробормотал я.
Книга досталась Тноте от предшественников. Первые страницы были заполнены аккуратными ровными строчками. Никакого сравнения с безумно прыгающим корябаньем, которое Тнота выдавал за свой почерк. Однорукий сумасшедший оставил свою главную ценность ради крохотного шанса. Мать его, да если выберусь, я куплю Тноте целый гребаный бордель! Духи милосердные, осталось только выучиться навигации до того, как я сдохну с голода или жажды, попадусь джиллингам, провалюсь в яму и сломаю ногу, и прочая, и прочая.
– И что теперь? – осведомился ворон. – У тебя книга, которую ты не умеешь читать, постоянно бормочущая голова в мешке, а еще ты все равно заблудишься и сдохнешь. Ничего не изменилось.
– Птица, твоя беда в том, что у тебя нет воображения, – вежливо указал я. – Ты – просто злоба и насмешки Вороньей лапы в пернатом виде. А теперь, если тебе нечего сказать, пожалуйста, заткни свой гребаный клюв.
Я быстро осмотрел свой инвентарь. Кинжал с мечом – отлично. Мешочек с провиантом: немного сушеного мяса, твердый плоский хлеб. На девять дней не хватит, но поможет обуздать голод. Хотя за десять дней я уж точно не скончаюсь от недоедания. Еще две фляги с водой, одна – наполовину пустая. Три бутылки того, что я принял за вино. Одну я раскупорил, понюхал. Незнакомый запах. Но мне не привыкать. Я пил и то, что воняло гораздо хуже.
– Мало, – заключил я вслух. – Если я не смогу читать луны и проложить дорогу домой, как Тнота, – не хватит.
– Какое глубокое умозаключение, – сообщил ворон.
– Ладно тебе, – огрызнулся я. – Мне ж не обязательно нужно к Границе. Можно добраться до сторожевого поста.
Птицу идея не впечатлила, но я все равно принялся листать книгу и отыскал перечень фиксированных точек. Так, Хрустальный лес, кратер Холода, руины Адрогорска, поваленные колонны Клира и, конечно, Бесконечная прорва. Были еще места, о которых я никогда не слышал: Равнины Искр, Тропа Саранчи, Сцена Эама. Где они? Как до них добраться?
На странице – аккуратные рядки цифр. Часть Тнота вычеркнул и добавил свои записи – к несчастью, потому что я не читал по-фракански.
Я перелистнул на начало. Первый автор признавался в том, что скопировал основные понятия из книги другого навигатора. Наверное, с них и следует начинать. Учиться навигации на ходу в Мороке – свежая и оригинальная идея. Впрочем, кто-то когда-то ведь начинал ползать по этой огромной дряни.
Над головой лыбились, издевались трещины. Высоко стояла Клада, полная Эала висела низко над горизонтом, Риока закатилась.
Сидеть и читать нет времени. Если медлить, всего лишь сдохнешь чуть более сведущим, чем раньше.
– Эзабет, помоги мне, – прошептал я. – Ты нужна мне как никогда.
Но ответом мне был лишь посвист ветра.
Читая на ходу книгу, я двинулся в пустыню.

29

Я клевал носом на каждом шагу. Идешь по красному песку до черного, потом по черному до красного. Топ-топ сапогами. Верней, тем, что от них осталось – кусками изодранной кожи и дратвой. Песок Морока едкий, просто гложет кожу. Я никогда так долго не ходил пешком. Сколько я уже бреду? Три дня? Пять? Я потерял счет. Тут даже время плюет человеку в лицо.
В глотку словно напихали бритвенных лезвий. Попытка сглотнуть – агония. А вода слишком драгоценная для того, чтобы просто полоскать ею рот. Дыхание – посвист и хрип, горло как чужое, будто омертвели мышцы.
Жаркая темнота, холодный свет. В Мороке то так, то эдак. Я уже забыл все, кроме боли, выбросил из разума все, кроме единственной сверхценной идеи: надо идти.
Шагать. Передвигать ноги.
Каждый шаг отзывался болью. Мозольные пузыри уже давно полопались, заполнились песком и пылью, высохли. Я много дней не снимал сапог. Может, мои ступни уже стесаны на нет, и я ковыляю на голых костях? Нет времени останавливаться и проверять. Если остановиться, можешь не встать. Надо идти в Валенград. Пусть нет еды и воды, непонятно, как прокладывать дорогу, некому помогать – но надо. В мешке у пояса бормочет голова, требует, чтобы ее освободили. Над головой тень. От нее веет силой.
Морок дышал жаром. Пот испарялся, едва появившись, оставлял соль на коже. Я сдохну здесь в страшных муках. Я возненавидел все и вся. Меня оставили здесь без глотка воды! Меня бросили с бесполезной книгой! Я дико рассмеялся, но смех не захотел выходить наружу, превратился в хриплый клекот, жалкий предсмертный бред.
Я начал забывать свое имя. Кто я? И ведь я не один умираю с голоду. Со мной ворон. Лучше, если бы я был один.
Я спохватился, вытащил голову из мешка, поставил на песок затылком к себе, хрипло прокаркал вопросы. Голова промолчала. А с какой стати ей говорить? Мне нечем грозить ей, а если бы она вдруг ответила, то ответы умерли бы вместе со мной в Мороке. Я топнул от бессильной злости ногой, обсыпав голову песком, затем сунул ее обратно.
Пока не кончилась вода, хватит сил идти. В рассудке груда стеклянных обломков, всякая мысль – словно босой ногой по ним. В желудке шаром покати. Я и не представлял, что голод может терзать с такой силой. От него мир плывет перед глазами.
Я подумал об Эзабет, уже четыре года плененной в свете. Четыре года пытки. Если она выдержала, выдержу и я. Она не сдалась, и я не сдамся.
Ворон лениво кружил надо мной. Затем он спикировал мне на плечо и прокаркал в ухо:
– Местность сдвинулась!
Черт его дери, как громко. Слова не помещаются в голове. Местность, двинулась… Я немного подумал над этими словами, потом упал на колени. Ветер резал пересохшие глаза.
Повсюду вокруг – дюны из черной каменной крошки. Они здесь уже целый день. А может, меньше. Или больше. Воздух дрожит от жара над ними, все кривится и плывет перед глазами. Руки и ноги налились свинцом. Гребаная слабость.
Все, конец. Дальше тело меня не понесет.
Я провалился во тьму.
И проснулся от резкой пульсирующей боли в глазу.
– А, не умер, – разочарованно изрек ворон, когда я смахнул песок с глаз.
– Ты уже пытался меня съесть? – спросил я.
Птица игнорировала вопрос, и каркнула:
– Возьми новые координаты!
Неужто пернатый урод смутился? Может, он и в самом деле примерялся выклевать моему трупу глаз?
Сон пошел мне на пользу. Я вспомнил, кто я, и почему отказался падать и умирать. Я выговорил имя Эзабет про себя, как заклинание, приободрился и открыл последнюю бутыль. Жидкость покатилась вниз по глотке, будто раскаленная лава.
Я пошел.
Появились призраки. Я видел бабушку, потом маршала Венцера со сломанной, перекрученной как старая тряпка шеей. Увидел старину Кими Холста, проклинавшего меня за то, что занял его место. А потом я увидел Валию. Она еще жива. А это значит, что я вижу уже не призраков, а галлюцинации. Мой разум сдает. То ли из-за голода и жажды, то ли из-за отравы Морока мой разум начал расползаться по швам.
Я обо что-то споткнулся. Сперва я подумал, что о камень. Оказалось – нет. Панцирная тварь со скорлупой, сверху блестящей, будто обсидиан, и мохнатыми крабовыми ножками снизу. Тварь медленно засеменила прочь. Панцирь явно был слишком тяжелым для тонких ножек. Оказывается, не все твари Морока опасны, по крайней мере, когда тычешься в них сапогом.
Я достал книгу, уставился в страшный почерк Тноты, затем на пальцах прикинул расстояние между Эалой и Кладой, только выползшими из-за горизонта, перелистнул к таблицам с числами в конце книги, чтобы свериться с местом, откуда мы вышли. Ворон прав: местность изменилась. Я думал, что иду на восток, а гляжу теперь на юг. Я поправился, снова прикинул координаты. Похоже, я все-таки иду правильно. Если не ошибся в расчетах. Очень большое «если».
Хотя по большому счету, какая разница? Я неделю бреду по Мороку, меня не отыскали драджи, хотя, наверное же, искали. Счастливчик выбрался бы за несколько дней. У меня с везением проблемы.
К черту удачу. Пусть меня ведет святой дух Мести.
Я погрузил ладони в темный песок. Морок говорил со мной, тихо обещал мне правду. А жара, жажда и голод хотели предать меня, выдавить последнюю каплю влаги из тела, вздох из легких, оставить грудой выбеленных костей среди песка.
Я заставил себя подняться на ноги. Все тело болело. Я так ослабел, что едва передвигал ноги. Панцирная тварь медленно уползала прочь. Странно, но за ней тянулся влажный след. Где тварь взяла воду? Я побрел следом. Влага жутко смердела. В Мороке все – яд. Дрянная магия, сотворившая его, жила в его созданиях.
– Я не смогу дойти. У меня ничего не осталось, – чуть слышно прошептал я и удивился своему голосу, пустому, шелестящему как мертвый лист.
А потом я увидел ее, хотя вокруг не было сети фоса, не было энергии. И она показалась мне не как Светлая леди, но как хрупкая смертная женщина, сотканная из теней. Я протянул к ней руку, но знал, что дотрагиваться нельзя, иллюзия развеется. Теперь я мог умереть рядом с ней. Это не так уж плохо.
– Рихальт, вставай, – сурово приказало видение. – Поднимись, и будь мужчиной, каким всегда был.
– У меня нет сил, – чуть слышно прохрипел я.
– Делай, что должен, любой ценой – и выиграй. Обещай мне, что выиграешь, – сказала она, потянулась ко мне, и я потянулся к ней.
Отчего-то я знал: если сумею коснуться ее, то схвачу, смогу вытащить назад, в наш мир. Но мои пальцы прошли, будто сквозь ветер.
– Обещаю, – прохрипел я.
– Я встану рядом, я буду твоим щитом – но драться тебе придется самому. Иди и дерись. Я с тобой.
Я моргнул пересохшими веками – и она исчезла, как и не было. А может, и не было. Морок играет со мной. Голод мутит разум. Но Эзабет, пусть и в виде галлюцинации, права.
Я посмотрел на уползающую крабовидную тварь.
– Не будь дураком! – злобно прокаркал ворон. – Тут все отравлено! В тебе живет магия Вороньей лапы. Ты же станешь монстром, если примешь в себя магию Морока! Лучше умереть!
Я не обратил внимания на черную погань, достал украденный меч и пошел к безымянной твари. С первого же удара я расколол панцирь, со второго создание затихло. Его след вонял, внутренности пахнули немыслимым зловонием. Горячее масло, сера, еще черт-те знает что. Когда я взялся разламывать панцирь, сблевнул. Хоть желудок и пустовал, на мгновение показалось, что он полон доверху. Тело не хотело принимать вонючую мерзость.
Скверная магия дымилась под пальцами. Я вонзил их в жесткую белую плоть, сочащуюся влагой. Мать его. Это мясо выросло в Мороке, жрало в Мороке, пропиталось насквозь. Смертельная, лютая отрава.
Когда я вырвал кусок и поднес к губам, ворон забился в истерике, заорал о том, что яд уничтожит меня.
Я вонзил зубы в горячую, истекающую жижей плоть.

30

Когда меня скрутило во второй раз, по жилам потек белый огонь. Мускулы закостенели, тело выгнулось, забилось, лицо уткнулось в песок. Веки и губы не слушались, песок набился в глаза, в рот. Время растянулось и лопнуло, рассудок уплыл прочь. Но в него проникло знание о том, что было за пределами моего понимания. Я лежал беспомощный, легкая добыча для тварей Морока или драджей. Потом целый час не не мог вспомнить, кто я и где я. Я даже забыл все слова.
А потом я моргнул – и все вернулось. Во рту – кислый вкус отравы, ошметок мяса. Он жег язык.
Но я стал другим.
Морок непостоянен, как ветер, но на его теле есть настолько глубокие шрамы, что даже напитавшая землю предательская магия не способна сдвинуть их. Пыльная расщелина, Адрогорск, Хрустальный лес. Но они были всего лишь маячками. Даже руины городов ничего не значили по сравнению с Бесконечной прорвой. Место, не похожее ни на что другое в нашем мире – потому что она была вовсе не местом, а его полным отсутствием, великой и жуткой пустотой. А теперь я чувствовал ее за много миль, ощущал ее положение. Я знал, где она.
Я уставился на остатки пожранной мною твари. От голода меня обуяло безумие. В здравом уме и твердой памяти никто не станет пихать в себя концентрат здешнего яда. Но уже поздно. Я переступил черту невозможного – и почему-то выжил.
Я вытер о песок покрытые слизью пальцы. Морок горел у меня в нутре, расползался по каждой жилке. Я иначе ощущал время, я буквально видел Бесконечную прорву, хотя глаза резало от пыли, а живот терзала кинжальная боль. Я пошел и не заметил, когда именно, и останавливался, не ощущая того. Я падал на колени и содрогался в агонии. Я будто в мучениях выбирался из прежнего себя. В мою голову лезло то, что было невозможно и запретно знать. Впереди в земле лежала тварь с семью именами, известными только ей. Звук любого из них лишил бы человека рассудка. Я знал, где запад и почему восходящее солнце лжет мне, я знал, что под камнем будет вода, еще до того, как перевернул его. Вода была черная, смолисто поблескивающая, полная отравы. Но я все равно встал на колени и наклонился. Однако она смердела хуже гниющих трупов, и я не решился ее попробовать, даже несмотря на вкус серы и соли во рту.
– Хватит! – заорал ворон. – Лучше смерть, чем такое!
Он налетел, бил крыльями, клевал. Я отмахнулся, и тварь полетела, кувыркаясь, на песок, а потом бессильно каркала, выкрикивала угрозы. Я смотрел на свое отражение в черной воде и все не мог решиться. При виде этой жижи глотка сжималась, будто скрученные веревки.
Нет.
Я отвернулся.
Ворону не требовалось еда и питье. Он не был настоящей птицей. Я теперь ощущал и его. Он был соединен со мной, был моей частью. Голова в мешке все еще бормотала проклятия. Я не разбирал слов, но что еще бормотать проклятому созданию?
Я шел много дней и не различал их. Уиденное и услышанное забывалось почти мгновенно. Но чем ближе становилась Бесконечная прорва, тем страшней и глубже прорывалось в мою память странное знание. Морок казался мне женщиной: богиней, матерью. Я стал плотью ее плоти. Ее кровь текла во мне, и когда магия вспыхивала в самом моем нутре, я визжал и вцеплялся зубами в ремень, чтобы не откусить язык просто из желания перебить большую боль меньшей.
Но с болью приходило знание.
Меня звала и тянула Бесконечная прорва, сосредоточие Морока, центр опустошения, причиненного Сердцем Пустоты. К прорве не отваживались подходить и самые храбрые следопыты. Вблизи нее реальность размывалась, истончалась, дрожала и рвалась. Мир заливал яркий свет, белизна и покой – но в этом покое все непрестанно двигалось. Эпицентр Морока был укоренившейся ошибкой, пороком в ткани мироздания, сместившим его пласты.
– Иди назад! – орал ворон. – Разрыв уничтожит нас обоих! Идиот, поворачивай!
Я не обращал внимания, топал себе в белый свет. Наверное, я наконец-то усвоил, как относиться к советам птиц-падальщиков.
И вот я ощутил, что приближаюсь к чему-то крайне важному. Мире становился все ярче. Белизна свирепела – и не посмотреть, не отвернуться, и не закрыть глаза. Идеальная чистота – и состоящий из нее идеальный порок. Мраморная, ледяная белизна простиралась в бесконечность.
И каждый мог шаг навсегда отпечатывался в ней.
На дороге, не бывшей дорогой, я повстречал многих. Один, истощенный и отчаявшийся, выглядел в точности как я. Его глаза пылали желтым огнем. Отчего-то я знал, что он умер много лет назад, но затерялся во времени и теперь бесконечно идет по Мороку. Бродяга не слушал меня, но я заметил у него флягу, убил и напился чистой хорошей воды с привкусом экстрактора. Она проходила в глотку, будто наждак. Я мог бы помучиться совестью из-за него, но через несколько миль опять повстречал его на дороге, и его вода на вкус была такой же, как в первый раз. Я мог бы сделаться таким, как он – но у меня была цель, а у него нет. Цель привязывала меня ко времени. Если бы я забылся, расслабился, то соскользнул бы во время, застрял бы на дороге, обдумывая одни и те же мысли, ступая по тем же камням. А может, я уже?
Хор святых сестер, служивших в храме Клира, пел песню мертвым. Сами сестры были ни живыми, ни мертвым – лишь отражениями. Я не боялся людей тени, но старался держаться подальше от левиафанов, огромных созданий, ощетинившихся острыми каменными углами. Левиафаны не удостаивали меня вниманием. Их ступни могли расплющить целый дом. Когда левиафан опускал ногу, тряслась земля. Но опускал он ее медленно, иногда целый день. Невидимый и упорный, я проходил мимо диковиннейших созданий, и лишь единожды одно из них бросилось на меня. Произошла бессмысленная кровавая драка. Противник походил на насекомое, сплошь ноги и косы с шипами. Меч драджа оказался на высоте: отрубал лапы, прорезал хитиновую броню. Пока мы дрались, инсектоид бранил меня за то, что я хожу по девкам, грозил и напоминал о том, что я уже обручен и люди подумают недоброе.
Я прикончил его, разрубил на части, но мои грудь и руки были разодраны, рассечены, в ранах шипел обжигающий яд. Но он оказался не смертельным – или пожранная мной тварь дала мне иммунитет к отраве Морока. Я впал в забытье, а когда очнулся, раны, хотя и выглядели страшно, больше не кровоточили. Я вспомнил, что уже давно не ел, и в приступе помрачения взялся за инсектоида. Во рту горело так, будто я сунул язык в крапиву. Но боль во рту помогала отвлечься от жуткой боли в утробе, принявшей новую порцию яда. Я выблевал проглоченный кусок, а потом лежал и жалел о том, что не умер.
В самом деле, лучше бы я умер. С тех пор, как я попал в лапы дражджей, пуля в голову стала казаться благословением. Да, нужно было перерезать себе глотку. Но я удрал и при этом зарезал Бетча. Теперь осталось только идти и, мать его, делать, что задумал. Я снова и снова повторял себе, ради кого я встану и пойду – ради Тноты, Амайры и Валии, ради Эзабет, наконец, – и встал. И пошел дальше. И к черту боль.
Прошло несколько дней или недель, а может, несколько ударов сердца. Белая пустота выла в ушах, сегодня и вчера смешалось с завтра, свет тек во все стороны. Надо мной в небе зияла дыра, от которой разбегались во все стороны трещины. Вот и Бесконечная прорва, колоссальная дыра в бытии. Песок превратился в гладкий черный обсидиан, и в нем, как в зеркале, я видел в мельчайших подробностях увечья своего тела. Мои глаза сияли янтарным светом. Я медленно, осторожно шел к самому краю. Воздух был неподвижен. В совершенной до звона тишине мои шаги отдавались пушечными выстрелами. Вокруг белизна, под ногами мрак. Затем стекло оборвалось, и за бритвенно острым краем – пустота.
– И вот я здесь, – выговорил я, и мой голос растянулся, ушел в белизну.
Я говорил в пустоту – ворон не полетел за мной сюда. Я сел, скрестив ноги, и задумался. Даже Штрахт не бывал так глубоко в Мороке. Я очутился в сердце кошмара, и тут оказалось гораздо спокойнее и уютнее, чем я полагал, но и печальнее, потому что я находился у самого начала и финала всего существующего, то есть у небытия. Я никогда не был ревностным верующим в духов, но здесь было трудно не поверить в абсолютное: передо мной лежало ничто, абсолютное отсутствие всего вообразимого. И его не мог вынести даже Морок.
Мои мысли стали гораздо яснее, чем во всем скитаниях по Мороку. Он закогтил меня, как Штрахта – но тот впитывал отраву сорок лет. Я управился за пару дней. Зелень под ногтями, кожа отсвечивает бронзой. Какой же я непроходимый болван.
Я видел сны наяву. Сперва мне приснился дом, и не в Валенграде, а настоящий родной дом всякого человека, место, где родился и вырос, пусть даже и оставленное, бесповоротно покинутое много лет назад. Я уже четверть века не был в нашей усадьбе с ее аккуратными рядами оливковых деревьев, ухоженными виноградниками. Во сне я видел отца и мать гордыми за меня. Во сне мы были счастливы, я старался добиться их похвалы, а они восторгались моими подвигами и приключениями. Мне снился старший брат. Я не видел его со дня той злополучной дуэли. Во сне он был ребенком, но по-прежнему старше меня.
Голова заворчала в мешке и вырвала меня из бесконечной вереницы пустых видений. Я вынул ее и повернул так, чтобы не смотреть в глаза. Кто знает, какая магия осталась в них? Тварь не умерла даже с разрубленным позвоночником и, хотя и казалась ослабевшей донельзя, еще могла готовить неприятный сюрприз. Лучше уж не рисковать.
Я взял голову за оставшиеся волосы, шагнул вперед и вытянул руку над бездной.
– Малыш, я хочу кое-что узнать, – выговорил я на языке драджей.
– Что это за место? – спросил он.
«Малыш» говорил тихо, но его голос раскатился громом над пустотой.
– Мы в сердце Морока, у Бесконечной прорвы. Я не знаю, как вы называете ее. Здесь ударило в мир Сердце Пустоты. Под тобой – ничто. Целая бесконечность пустоты.
Я наклонил голову, чтобы «малыш» хорошенько рассмотрел. Не знаю, как работает физиология «малышей», но лучше уж четко обозначить перспективу.
– Убери меня отсюда, – прошипел монстр.
Я не убрал.
– Я не просто так принес тебя сюда, – сообщил я. – Ты расскажешь мне все без утайки. Я знаю, что в тебе живет частица Акрадия. Но вряд ли он властен здесь. Это место сотворил Воронья лапа, и даже его творения не могут проникнуть сюда. Не сомневайся: если что, я просто швырну тебя вниз.
– Не швырнешь, – пробормотала голова.
– Тебе не нужна еда, не нужна вода. Тебе не нужен даже воздух. Ты проживешь целую вечность, и всю ее будешь падать и падать, наедине со своими мыслями, в пустоте. Какой бы мощью Акрадий не наделил тебя, она погибнет для него, отдалится бесконечно. А я просто уйду отсюда.
– Унеси меня! – прорычала бессильная, беспомощная голова.
Я по-прежнему стоял на краю.
– Если ты ответишь мне, я оставлю тебя, жалкий обрубок, у прорвы. Может, что-нибудь сожрет тебя, или кто-нибудь отыщет тебя через тысячу лет. Все лучше, чем падать целую вечность. А если я обнаружу, что ты солгал мне, я вернусь и сброшу тебя в пустоту. Понял?
– Да! А теперь унеси меня отсюда.
А-а, теперь бессмертие уже не кажется нам чудесным подарочком.
– Расскажи о сделке с Саравором.
– С человеком-заплаткой? Он предал нас!
– Как?
– Король Акрадий рассказал ему, как взламывать охранные заклятия. Человек-заплатка хотел принести нам Око Шавады. Человек взял Око себе.
Надо же, мудрейший король нашел, с кем договариваться.
– И чего он хотел взамен?
– Он хотел стать королем! – презрительно прошипела голова. – Но понял, что такой ничтожной смертной гнуси, как он, не позволят вознестись, забрал Око и нашел путь к силе. Мы не могли прямо ударить в него и потому захотели разрушить средство его вознесения. Но вы, глупцы, уничтожили «певцов». Когда вспыхнет солнце, человек-заплатка использует башню и вознесется. Короли выстоят против него, но вы обрекли себя на гибель.
На краю пропасти, изувеченный и беспомощный, «малыш» по-прежнему шипел и плевался от ненависти. Жалкое и страшное чудище.
– Но Великий шпиль – просто огромная мануфактура фоса. Какой с него прок Саравору?
– Око – пустой сосуд, когда-то вмещавший мощь бога. Мощь рассеялась, но сосуд жаждет принять ее снова. Заплатка наполнит его магией душ, как Глубинный король. Когда Око наполнится смертью, Заплатка разрушит его мощью солнечной вспышки, усиленной башней. Человек завладеет мощью Шавады и вознесется.
Мать его. И отчего я не допетрил сам?
Две колоссальны силы, тьма и свет, схлестнутся и дадут Саравору то, его он отчаянно жаждет: мощь. Разделанные тела под Валенградом – это не просто склад запчастей, а пища для гениального замысла. Вот почему Накомо хотел разрушить Великий шпиль после того, как избавился от власти Саравора. Вот почему тот держал в рабстве и заставлял работать Дантри. Детали головоломки щелкнули и встали на место.
А я-то думал, что Глубинные короли боятся Светлой леди. Я надеялся, вопреки всему найденному Дантри в древних книгах, отыскать способ вернуть Эзабет. Идиотские фантазии помешали мне увидеть простую правду.
Тьерро – глупец и раб, ослепленный видениями. Конечно же, излечила его не Светлая леди. Не Эзабет дала ему силу спиннера. Не Эзабет он слышал в своем дурацком сердце. Саравор знал о возможностях Великого шпиля. Саравор знал про Око с тех пор, как забрал у меня частицу власти Шавады, и захотел Око, и сговорился с Глубинными королями, чтобы добыть его. Колдун вынул сожженные легкие Тьерро, заменил легкими спиннера, добавил красивую ложь и шрам, чтобы скрыть следы работы по живому. Бедолага Тьерро слышал голос колдуна и даже не представлял, кто на самом деле понукает и наставляет его. А меня с самого начала водили за нос. Если бы я и сам не хотел обманываться, возможно, догадался бы раньше. За желтыми шарфами и бунтом стоял Саравор, и теперь он приготовил все для своего вознесения.
Какой же я слепец!
– Скольких ему нужно убить? – подумав о телах под Валенградом, спросил я.
– Десятки тысяч.
Я вздохнул с облегчением – и тут же вздрогнул от ужаса. Ведь у Саравора сейчас не просто Око и Шпиль. Чертов колдун захватил целый город, получил войско, готовое фанатично драться за свою богиню. Все готово для кровавой бани. Будто ключ зашел в замок, и все вдруг обрело идеальный и жуткий смысл. Я въяве услышал масляный шелест этого ключа, поворачивающегося над Бесконечной прорвой.
Моя рука устала.
– Ты желаешь этого не больше нас! Мы должны объединиться!
Тварь была права. Хотя мы были врагами, хотя Акрадий пытался разбудить Спящего, Глубинный король и мой хозяин пытались препятствовать одному и тому же. Чудовищная сила и власть Саравора в этом мире нужны были только самому Саравору. Подземелья Валенграда полнились свидетельствами его жестокости. Мне самому не раз приходилось выносить его пытки. В нем осталось не больше человечности, чем в Глубинных королях. Если он добьется могущества, короли, хотя и не примут его как равного, могут согласиться на союз. В игре слишком мало бессмертных.
Я задал голове еще пару вопросов, а потом швырнул ее в бесконечную пустоту.

31

В сердце Морока я узнал неведомое никому и, наверное, обреченное исчезнуть вместе со мной. Там размыта граница между снами и явью, между бытием и небытием. Существование и время становятся относительными, вихрятся, перетекают вдруг в друга, открывая мельчайшее и огромное. Я вдруг понял, как работает тело, уразумел приказы, которые телесные частички отдают другу, управляя тем, как расти, чем быть. Я понял, как рождаются звезды, и постиг истинное имя демона, которого Глубинные короли пытались поднять из океанских глубин. Я понял, что руководит скворцами, сбивающимися в миллионные стаи, и ощущал силу, приковывающую к земле тех, кто лишен крыльев. Но я не мог удержать в памяти пришедшие ко мне тайны, они улетали, как ветер. Я не узнал и не заслужил их по-настоящему, они уходили столь же легко, как и явились.
На обратном пути я хотел отыскать и убить в третий раз странника с хорошей водой, но не сумел и стал мучиться от жажды. Когда я уходил от прорвы, голова прояснилась – но на душу легла ноша намного тяжелее прежней. Кроме меня, некому остановить Саравора.
Шатаясь, я пробрел сквозь белое сияние и выбрался под темное небо и единственную золотую луну. Я опустился на колени, прижал ладонь к темному ядовитому песку. Ощутил пульсацию Морока по другую сторону бытия. Она была сущностью всяких перемен. Оставить что-или неизменным было бы нарушением ее законов.
– Эй, ты кошмарно выглядишь, – спускаясь, прокаркал ворон.
– Зато жив.
– Едва жив.
Ну, с этим трудно поспорить.
– Думаю, я нашел путь отсюда, – заметил я.
Теперь я не был здесь слепым. Я ощущал положения всех фиксированных точек, хотя размыто, неясно. Я твердо знал направление лишь на ближайшую из них – так же, как знают, с какой стороны доносится звук. Книга Тноты описывала положение точек относительно друг друга. Я решил, что если повезет, смогу добраться до кратера Колда, а если уж очень повезет, обнаружу там пост. Пока я помню, как расположены точки, я могу ориентироваться без лун и астролябии. Но пришедшее с магией Морока, впитанное через съеденную плоть местной твари знание тускнело, расплывалось. Магия медленно и болезненно вытекала из моего тела. А съесть что-нибудь еще я не отваживался.
Отсчет моей жизни уже пошел.
– Что с лицом? – спросил ворон.
– Та насекомая тварь.
– А с грудью?
– Она же.
– А с рукой? – не отставал ворон.
Внутренняя поверхность правого предплечья – сплошь корка засохшей крови.
– Это то, что я должен был запомнить там, у Бесконечной прорвы. Я знал, что потом не вспомню.
– Лучше бы записал, – посоветовала дрянная птица.
Как будто я сам бы не додумался до такого, если бы было на чем и чем писать.
Зачем я ставил метку, какое знание решил всегда носить на своей шкуре, начисто вылетело из головы. Остались лишь наспех сделанные, кривые, глубокие порезы, чтобы уж наверняка остались шрамы. Похоже, я очень не хотел забывать.
Буквы на предплечье сложились в слова: «Будь наковальней».
Уж не знаю, какое великое и страшное откровение снизошло на меня, но отчего я, черт возьми, не написал понятнее? Хотя наверное, не хватило времени, да и вряд ли я был целиком в своем уме. Сомневаюсь, что это поможет против Саравора. Проблемы вроде него обычно решают, взяв на прицел и спустив курок. Правда, пули тут помогут не больше, чем против «малышей» в Хрустальном лесу.
Да неважно. У меня всегда получалось изобретать новые способы человекоубийства.
Жива ли еще Ненн? Что с ней стало? Саравор залез в ее разум, вел ее руку, но Ненн боролась, сумела в последний момент отклонить ствол. Колдун то ли замутил разум Тьерро, то ли вставил фальшивые воспоминания, чтобы скрыть операцию. Хоть бы Саравор не вздумал наказывать Ненн за непослушание. А что с Тнотой, солдатами Светлого ордена, остатками «драней»? В Мороке нелегко, а наш небольшой отряд потрепали очень здорово.
Под кожей на ладонях вдоль жил – красные, бронзовые проблески. В моей крови течет отрава. Наверное, так и стала бронзовой кожа Штрахта. Он съел что-то запретное.
Но сейчас нельзя думать о нем. Нельзя думать о Ненн. Нельзя думать о мести. Главное – переставлять ноги. В Валенграде Саравор. Он погубит много тысяч людей без малейших колебаний.
Небо растянулось в бесконечность.
Во рту – суше, чем на солончаке. Язык, будто старая кора. Вокруг то пронзительный холод, то одуряющая жара. Тело пыталось исторгнуть наводнившую его заразу, кишки крутило так, будто нутро проткнули ледяным штырем. Я упал на колени, затрясся в конвульсиях, но желудок изверг лишь струйку чего-то черного, маслянистого и зловонного, густого и липкого. Эта дрянь – все, что осталось в моем брюхе.
– Ты умираешь, – сообщила гребаная птица.
Чертов помощничек.
– Мы все умираем, с самого момента рождения, – огрызнулся я. – Важно то, что мы все-таки живем и что-то делаем до того, как сдохнуть.
– Но я-то не умираю, – напомнила фальшивая птица.
– Да ты и не живешь. Ты вообще никто и ничто.
– Наверное, ты прав. Когда я исполню предназначение, перестану существовать.
– А, значит Воронья лапа прислал тебя не просто для того, чтобы доводить меня.
– Нет, не просто, – серьезно ответил ворон.
Я не спросил, для чего. Лучше уж не знать, для чего именно сотворил птичку мой хозяин.
Свирепое красное небо выло над головой, под ногами хрустел темный песок. Меня терзал голод, и стократ сильнее терзала жажда. Ко мне непрестанно приходили миражи, видения туманно мерцающих озер вдалеке. Я прижимал ладонь к песку, спрашивал Морок, и тот отвечал: здесь ничего нет, лишь дюны, усеянные хрупкими, будто уголь, черными скалами. Я читал книгу Тноты на ходу и вскоре запомнил бо̀льшую ее часть. Я находил дорогу в Мороке так, как никто не делал раньше – отравленная пустыня, похоже, терпела меня, ее твари ко мне не приближались.
Но я был уже на пределе. Однажды утром я едва сумел подняться. Истощенный, изнуренный, обожженный солнцем, лунами и ветрами, я еле двигался. Может, проще упасть в належанное за ночь песчаное гнездо, и пусть природа возьмет свое? Но чертов ворон вдруг переменил мнение насчет моей смерти, принялся настаивать и долбить, пока я не вспомнил Эзабет, заключенную в свет, не встал и не поплелся к цели, не обращая внимания на боль.
Ворон иногда ехал у меня на плече, иногда летел вперед, разведывал, высматривал, нет ли на пути чего-нибудь особенно голодного. Ворон знал, что мы приближается к Кратеру Колда еще до того, как я понял это сам. Там никого не оказалось – может, и к лучшему. Часовой мог бы за сотню ярдов влепить в меня арбалетный болт. Я не просто выглядел, как притащившийся из Морока кошмар – я и стал кошмаром. Я страшно исхудал, нес странно выглядящий меч, драная одежда свисала, будто мешок, сапоги разваливались, на месте ран образовались грязные воспаленные шрамы. Но смерть не стала шипеть на меня. Форт оказался заброшенным.
То, что осталось от моего сердца, медленно ушло в пятки. Я экономил воду. Во фляге осталось два глотка, а до Валенграда отсюда три дня. Я не дойду, пусть в форте и можно укрыться на ночь, спокойно отдохнуть. Последний раз я был здесь, когда поехал за Дантри, чтобы отвезти его к сестре. Тогда над фортом был флаг. Теперь – нет.
Но не все и всегда идет наперекосяк. Когда гарнизон собирался, ребята не стали возиться с долгой и нудной разборкой экстракторов. Те молчали. Без контуров с фосом они не издавали привычного пищания. Но когда я поднял крышку бака-накопителя, чуть не расплакался. О благословенная, драгоценная, чистая вода! Пусть с металлическим привкусом, пусть затхлая, постоявшая в баке уже несколько недель – я за всю жизнь не пробовал ничего вкусней. Когда я глотал, в глотку будто втыкались сотни ржавых ножей, но я напился вволю, а потом уселся, пьяный от влаги, с восхитительным вкусом воды на губах, и сказал себе, что рано прощаться с жизнью.
В дальнем конце форта появился призрак Глоста, слуги Дантри Танза, жертвы покушения на своего хозяина. Призрак полз, волоча за собой огрызки ног, и выкрикивал имя господина. Я оперся спиной на стенку бака и смотрел на призрака, пока веки не отяжелели.
Проснулся я оттого, что ворон переминался с лапы на лапу на моем плече.
– Без резких движений, – тихонько прокаркал он. – Но будь готов двигаться очень резко.
Я открыл глаза – и увидел сотни тварей вокруг.
Два фута ростом, кожа будто обожженная, пялятся на меня желтыми глазами.
– Господин, добрый вечер. Желаете хорошо провести время? – спросил один комичным фальцетом.
– Семьдесят два, семьдесят три, – пропищал другой.
Целый табун джиллингов. Я проверил ноги и руки – все на месте. Джиллинги выстроились неровными рядами, заполнили весь форт. Я видел, как блестит на их мелких остроконечных зубах слюна, полная цепенящего обезболивающего яда. Часть джиллингов выглядела истощенной, но ближайшие ко мне казались откормленными, пузатенькими.
Я взялся за меч. Черт, я никогда и не слыхивал, чтобы джиллинги собирались такими стаями. Их слишком много. Мне не пробиться.
– Дороги – ни к черту, – доверительно сообщила краснопузая тварь.
– Семьдесят два, семьдесят три, – в унисон пропищала пара.
Я встал. Все, не отрываясь, глядели на меня. Я могу одним ударом уложить шестерых. Но быстро свалюсь с ног от усталости. А единственный укус в ногу – и я не смогу двигаться.
Джиллинги не шевелились, словно что-то удерживало их.
– И что мне делать? – осведомился я.
– Думаю, на этом и заканчивается наше совместное путешествие, – прокаркал ворон мне на ухо. – Я очень удивлюсь, если ты выберешься из этой переделки.
– Спасибо за добром слове.
– В общем, я полетел, – невозмутимо прокаркал ворон, словно уходил с посиделок за чаем. – Мне еще искать нового капитана «Черных крыльев». Это будет в особенности актуально, если тебя съедят.
За спиной – бак экстрактора, а позади него высокая каменная стена. До ворот – сплошь джиллинги. Столько мучений, боли, и такой нелепый финал. Ворон каркнул напоследок мне в ухо и упорхнул на запад. Ублюдок.
Джиллинги все как один проводили ворона взглядом, повернули приплюснутые красные головы, а затем провизжали в унисон: «Отец!»
В их визге прозвучала целая бездна тоски и боли, горькая жалоба на страшную жизнь в аду. Визг становился все громче, он превратился в истошный вопль, катившийся в ночи Морока жутким эхом. Джиллинги прижали руки к головам, затряслись, задергались, щеря остроконечные зубы.
А затем тысячи свирепых голодных тварей уставились на меня.
– Нет, – выдохнул я.
Я вытянул руку, закатал то, что осталось от рукава, и показал татуированного ворона. Тысячи глаз-бусин устремились на него. Твари не поняли, что нарисовано. Они не были разумными. А я наконец прислушался к текущему во мне яду. Он уже давно тек во мне, а я все время хотел, чтобы его не стало.
Зря.
Он провел меня через пустыню, открыл секреты Морока и показал его сердце. И я наконец перестал противиться сжившейся со мной отраве. Глядя на красных тварей, я ощутил, что они такие же, как я.
Джиллинги заморгали, зашевелились, посмотрели друг на друга, словно я вдруг сделался пустым местом. Я понял, что они пришли в форт вовсе не за мной, а за вороном. Он улетел, и джиллингам стало неинтересно то, что они посчитали подобным им исчадием Морока. Дальние заковыляли к воротам, и через несколько минут я остался в форте один.
Воронья лапа сотворил Морок Сердцем пустоты. Пусть чародей и использовал древнюю силу, все же Сердце пустоты было его, Вороньей лапы, магией, и часть ее осталась на опустошенной земле. Я теперь нес в себе и печать Вороньей лапы, и его магию. Свирепый голод джиллингов происходил не от нужды в выживании. Добычу для таких стай трудно отыскать среди мертвой пустыни. Их питала магия Морока, и гнала жажда пожрать незапятнанное ею. А я погряз в ней, как и они.
Святые духи, что же я с собой сотворил?
Впрочем, какая разница? Сейчас главное – вернуться, и вычистить черную гниль, заведшуюся в мое городе, и посчитаться за все.
А Саравор должен медленно и мучительно сдохнуть, желательно с моими пальцами на глотке.

32

Как долго я бродил под изломанным небом? В глубине искореженных земель время играет странные шутки. Морок отнял у меня несколько недель. Когда я наконец увидел Границу, на деревьях уже распускались листья, словно природа салютовала мне. Я увидел чистое и целое голубое небо и, наверное, расплакался бы, если бы смог.
Вне Морока воздух показался непривычным на вкус, чужим, даже враждебным, хоть я дышал им почти всю жизнь. Трава и деревья стали прекрасными изваяниями, хотя для любого живущего под целым небом растительность вблизи Морока была карикатурной, угнетенной и кривой пародией на настоящую. Небо просто сияло, обволакивало нежной синевой, и весенняя прохлада было как нежное касание ласковых рук.
Я опьянел от счастья.
Я выкупался в ручье, погрузился с головой, и холодная вода успокоила обожженную солнцем кожу, размягчила корку на ранах. Грязь Морока плыла прочь – во всяком случае, та, что прицепилась снаружи. Я опять стал похож на человека. Во всяком случае, начал его напоминать.
Я не был уверен, куда именно вышел. Наверняка к югу от Валенграда, но где? Следовало отыскать станцию. Я пошел по рокадной дороге и вскоре наткнулся на патруль, первых людей, которых я видел с тех пор, как прикончил Бетча. Солдаты поначалу глядели на меня с крайним подозрением, чему я нисколько не удивился. Но я умело навешал им лапши на уши про ближний патруль, про то, что отбился от своих и потерялся в Мороке, к месту упомянул Ненн, и солдаты согласились отконвоировать меня к Двадцать третьей. Из восьми патрульных трое были в желтых капюшонах Светлого ордена.
Оказывается, возвращался я почти три недели. Я спросил про Валенград.
– Светлая леди защитила город, и драджи отступили, – ответил мне сержант. – Я однажды ночью видел ее. Такая прекрасная! Она протянула руки к Мороку. Как посмотришь, сразу ясно: она покончит с Глубинными королями. И ведь не поверишь, пока сам не увидишь ее.
– Я и не поверю, – пробормотал молодой. – Ты просто выкурил трубочкой больше, чем надо.
– Многие так думают, и я бы так думал, если бы не увидел своими глазами, – сказал сержант и рассмеялся. – Сам посмотришь, что будет. Весть о Светлой леди ширится. Теперь уж точно все будет по-новому.
– Это если князь Верканти не перебьет нас всех, – угрюмо буркнул молодой.
– Ты о чем? – прохрипел я.
О духи, что за голос. Будто кваканье старой жабы.
Сержант протянул мне фляжку с имбирным пивом, и я мигом вылил его в глотку.
– Вижу, сушняк, – прокомментировал сержант. – А ты точно вышел из Морока?
– А с какой стати великому князю Верканти атаковать Город?
– Когда суку Давандейн вышибли с насеста, она побежала жаловаться родственничкам. Высокий свидетель Тьерро объявил полковника Коску маршалом Границы, но князьям это не понравилось. Великий так вообще объявил, что это незаконно. Он отменил экспедицию в Ангол и повел войска на Валенград, чтобы вернуть его кузине.
М-да, дела. Тьерро управляет Валенградом. То есть моим городом управляет Саравор. Но в Цитадели наверняка еще остались трезвые головы. Игра еще не сыграна.
– Высокому свидетелю лучше не совать нос в военные дела, – пробурчал потрепанного вида ветеран.
Пара его товарищей закивали. Остальные, похоже, были приверженцами Ордена, пусть и не все носили капюшоны.
– Разве не Высокий свидетель спас Валенград в час нужды? – осведомился сержант. – А сучья людоедка Давандейн на горожан просто плюет. Гребаные аристократы. Ну, придет Леди, и этот князь еще увидит.
Хороши дела. Даже в такой крохотной кучке нашлись готовые вцепиться друг другу в глотки.
Нам пришлось остановиться на обочине, когда на меня вдруг напал жуткий кашель. Я чуть не выпал из седла. Меня крутило, я блевал, хрипел, изрыгал черную ядовитую гнусь. Трясло меня люто, а у солдат не нашлось лакрицы. Я не смог удержать сигарету в пальцах. Солдат прикурил ее для меня. Да уж, прощание с Мороком у меня пошло просто на ура.
Вид Двадцать третьей был как бальзам на душу. Я прямо влюбился в шутовские колпаки проекторов Машины, молчаливо и зловеще возвышающиеся над темной крепостью. Солдаты сдали меня страже у ворот и отправились по своим делам. А я оправился впихивать в себя столько еды и выпивки, сколько смогу достать. Денег у меня не было, но повара увидели, как трясутся у меня руки, и сжалились. Мне дали лепешку плотного черного хлеба, миску риса и бобов, и – о чудо! – жареную баранину на косточке, розовую, истекающую жиром. Я съел все и пошел за добавкой. Соус был роскошный: густой, темный, сытный, чудесно терпкий, с горчинкой. Теперь я мог есть куда меньше прежнего, желудок сжался от долгого голодания, но я не отступал. Пусть меня кормили всего лишь обычным солдатским рационом – у меня был лучший в жизни обед.
Хоть кладовщики тоже меня жалели, на бренди не расщедрились. Ну, тогда я помогу себе сам. Козырять рангом и положением не имела смысла, у меня же не было с собой печати «Черных крыльев», а светиться лишний раз не стоило. Я забился в тихий угол барака и напился до такой степени, что едва смог доползти до койки. Зато сразу провалился в чудесный глубокий сон.
А когда проснулся, то понял, что мое присутствие на станции заметило начальство и разговор с комендантом неизбежен, потому что она сидит на моей кровати.
– Когда мне сказали, я не поверила. Но теперь вижу: мне сказали правду. Вы и в самом деле выбрались из Морока. Я редко видела живыми настолько пораженных людей.
Симпатичная женщина. Смуглая, волосы, будто жидкий обсидиан, нос крючком. И безукоризненно чистая и свежая униформа.
– Там не очень приятно, – сообщил я.
– Да, я вижу, что у вас случались неприятные встречи.
Я был без рубахи, и вспухшие черные шрамы на груди бросались в глаза.
– Можно сказать и так, – согласился я.
Комендант протянула мне перевязанный бечевой пучок лакрицы. Я мгновенно выдернул кусок и принялся жевать.
– Вы – капитан Галхэрроу из «Черных крыльев». Вы не помните меня, но я присутствовала на одном из судов, понижавших в звании майора Ненн. Она сломала нос моему брату.
– Примечательная особа. Жаль, что я не помню ее.
– Говорили, что вы погибли в бою.
– А остальные вернулись?
– Часть. Многие погибли. Но ваша приятельница майор выжила.
Само собой, как Ненн не выжить? Правда, неохота и думать про то, что с ней учинил Саравор. А если выжил хоть кто-то, то наверняка выжил и Тнота. Без него из Морока не выбраться.
– Не рассказывайте никому о том, что я вернулся, – попросил я. – Я иду в Валенград, но пока не исправлю кое-что, никто не должен знать, что я здесь.
Командир удивилась, но настаивать и расспрашивать не стала. Приятная женщина.
– У нас на горизонте целый ураган дерьма, – флегматично сообщила она. – Цитадель почти ничего не шлет нам. Там готовятся к осаде. Великий князь Верканти и Давандейн созвали армию в двадцать пять тысяч человек. Князь мог бы выступить и раньше, но долго собирал боевых спиннеров и осадную артиллерию. Князь хочет штурмовать город.
– Безумие, – выдохнул я и закашлялся, чтобы скрыть предательскую дрожь в голосе.
Но не скрыл.
– Мы на Границе просто не можем воевать друг с другом. Князь что, пошлет на Город недоученных новобранцев? Будет бомбардировать Валенград? Черт возьми, да Цитадель – наша главная крепость! Там же Машина Ноля. Они все там сошли с ума.
– Я согласна.
– Командор, а за кого вы? Если прольется кровь, вы встанете за великого князя и Давандейн или поддержите Коску и Светлый орден?
– Моя обязанность – защищать Границу. Я останусь на своем посту, и если появится настоящий враг, уж я позабочусь включить Машину и отправить его в ад. Я не могу и не хочу вмешиваться в распрю. Но у нас много дезертиров. Часть моих людей ушла в Валенград и присоединилась к Ордену. На рокаде мы постоянно встречаем дезертиров и паломников. Они все истово верующие.
– Дезертиров надо ловить и вешать, – напомнил я.
– Это не выход. Половина моих людей – приверженцы Ордена. У меня рябит в глазах от желтого. Если я начну вешать их друзей, над станцией в момент появится желтый флаг, а моя голова, скорее всего, окажется на копье.
Конечно, я понимал, в каком она положении. Но не отступать же из-за такого.
– Предателей нужно вешать, – упрямо повторил я.
Комендант лишь улыбнулась, и не стала настаивать на своем. Мы еще немного поговорили, вспомнили, кто к кому примкнул. Ситуация вырисовывалась, мягко говоря, не ахти.
Комендант любезно экипировала меня, дала все, о чем я попросил: рубашку, брюки, жилет, плащ, ремень с пряжкой, новые сапоги. Иноземный меч привлекал слишком много внимания, и потому я завернул его и спрятал, а обзавелся стандартным армейским тесаком с прямым лезвием и простой черной гардой. Напоследок мне предложили выбрать коня. Животные чувствовали вонь Морока, шарахались, всхрапывали, ржали, но я все же смог отыскать кобылу, пустившую меня в седло – покладистую и такую старую, что ее всего пара лет отделяла от лотка с пирожками. Я хотел поблагодарить коменданта, но она ушла наблюдать за ремонтом моста, и я в одиночестве отбыл на север.
Эх, кому-то надо вбивать здравый смысл в свихнувшийся Город. Мне самому ох как этого смысла не хватает, но все же мне не пришло бы в голову устраивать драку между Цитаделью и князем, чтобы обеспечить скота Саравора тысячами смертей.
Я въехал в Город после захода солнца, через тихий укромный проезд, излюбленной дорожкой контрабандистов, не желающих платить налог. К тому моменту я сжевал всю лакрицу и неплохо набрался бренди. На Цитадели свирепо сияли багровые слова: «Леди благословляет вас!» Не призывы к мужеству среди тьмы, а лозунг Ордена. Увы, сдалась и Цитадель.
Марионетка Саравора, послушный и вдохновленный богач Тьерро стал хозяином Города. У Саравора в кармане очутились и полковник Коска, и, что самое скверное, моя Ненн. А хуже всего, что один на один с Тьерро я и пикнуть не успею. Он испепелит меня одним движением пальца, и для этого ему Саравор не понадобится.
Уткнув голову в плечи и натянув пониже капюшон, я пробирался через город. На пути то и дело попадались типы в желтых капюшонах. Правда, кое-где желтый сменялся бежевым – но это, наверное, от нехватки краски. На каждом углу проповедники возвещали скорое явление Светлой леди, мол, знамения множатся день ото дня. Но на лицах прохожих и в их взглядах не было видно особого воодушевления. Люди боялись.
Пошел дождь – не холодный, но настырный, везде проникающий, надоедливый дождь приграничной весны. Я подставил ему лицо. Капли восхитительной прохладной влаги сбегали по коже. Я никогда еще не чувствовал настолько чудесного дождя.
Наше логово было закрыто, в окнах темно. Мне пришлось взломать заднюю дверь. Я хозяин, хочу и взламываю. Эх, приятно видеть родные стены. Но никто не вышел мне навстречу, хотя я приказывал держать в доме охрану. Скверная примета.
Я зажег масляную лампу в своем кабинете, уселся в кресло. Стол пустовал. И с моего стола, и со стола Тноты исчезли груды бумаг. Дело закрыли, персонал ушел. Черт, будто ледяным дерьмом на душу. Мы здесь работали для Границы, сделали кучу важного и нужного. А теперь будто все напрасно. Правда, народ ведь посчитал меня мертвым. Мне и в голову не приходило, что вся работа «Черных крыльев» держалась на мне одном. Слишком уж я был занят выживанием.
В ноздри проник чужой запах: кислая вонь тлеющего фитиля. У двери заскрипели половицы. Я уже хотел окликнуть, но двери с грохотом распахнулись, и показалось трясущееся дуло мушкета.
Я встал.
Она с трудом удерживала тяжелое оружие, и ствол ходил ходуном.
– Кто здесь? – испуганно и свирепо крикнула она.
Ох ты мой боевой щенок, тощий, отважный и трясущийся от страха.
– Здравствуй, Амайра, – хрипло и скрипуче произнес я.
Мой голос совсем на походил на голос упитанного здоровяка, недавно отправившегося на вылазку в Морок. Амайра глядела на меня, не веря своим глазам. Мое лицо было в шелушащейся, отслаивающейся от солнечных ожогов коже, его рассекали черные вспухшие шрамы, а глаза стали янтарно-желтыми. В полумраке казалось, что они светятся.
– Ты демон? – прошептала Амайра.
А она храбрая, говорить в сумерках с тем, кого посчитала пришельцем с того света, пусть даже вооруженная против явно безоружного.
– Нет, не демон. Ты знаешь, кто я.
Я понимаю: ей и хотелось, и не хотелось верить. Я не тот, кто оставил ее и уехал в Морок. Я умер, она оплакала меня, погоревала, смирилась – и вот я, а значит вся боль и слезы зря. Плюсом к этому, я вернулся странным.
– Откуда ты знаешь, как меня зовут?
– Ты сказала мне сама, когда впервые пришла сюда работать.
– Тебя прислали Глубинные короли?
– Нет.
Я говорил тихо, спокойно, уверенно, как с пугливым конем. На меня глядело мушкетное дуло. Было бы до крайности нелепо получить пулю от маленькой девочки в собственном кабинете после недель скитания по Мороку.
Она колебалась. Мушкет тяжелый, трудно держать его долгое время, а если я демон, то пристрелить меня – хорошо и правильно.
– Капитан-сэр, ну как такое может быть, ведь вы же нахрен умерли? – прошептала она.
По ее щекам покатились слезы. У меня запершило в горле и защипало в глазах.
– Не сквернословить! – прохрипел я. – И не называй меня «капитан-сэр».
Амайра уронила мушкет, всхлипнула и бросилась ко мне. Я крепко обнял ее и закрыл глаза, потому что иначе расплакался бы сам. Если хочешь казаться сильным, нельзя позволять, чтобы ребенок видел твои слезы. Я слышал, как бешено колотится ее сердце.
– Они сказали, что вы умерли! Они сказали! А я знала, что вы не умерли! Я сказала, что останусь здесь и дождусь, пока вы вернетесь, и я была права!
Когда Амайра, наконец, высвободилась, то сказала мне:
– Капитан-сэр, а вы выглядите, будто влипли по-крупному. Что случилось?
Я рассказал, опустив большую часть произошедшего. Честно говоря, я и сам помнил многое до крайности смутно. В особенности казались полным хаосом приключения вблизи Бесконечной прорвы. Мне хотелось самому как следует расспросить Амайру насчет ребят, Валии, Тноты и Города, но раз уж меня ждали, да еще с мушкетом в руках… В общем, я позволил ей принести мне бренди и рассказывал, рассказывал. К черту князей, нации и войны, воющее небо и дождь в окно, если ребенок хочет – надо делать так, как он хочет. Дети всегда становятся центром внимания, где бы они ни были. В нас встроен неумолимый механизм, заставляющий видеть детей главными в нашей жизни. Жаль, что я слишком поздно это понял.
Когда у Амайры наконец закончились вопросы, я осторожно обронил:
– А где, собственно, остальные? Отчего нет никого на вахте?
– Черноперые все упорхнули. Тнота с Валией ушли. Осталась только я.
– И куда они упорхнули?
– К желтым капюшонам. Те платят больше. А Валия сказала, что у нас больше нет денег. Но как же здорово, что вы вернулись! Теперь все пойдет по-старому. Мне так нравилась наша жизнь. Мы с Валией много плакали, когда сказали, что вы умерли. Валия не хотела мне показывать, что плакала, но глаза у нее были такие красные, опухшие. Капитан-сэр, думаю, вы ей нравитесь.
– Такое неприлично говорить, – буркнул я.
– Но ведь правда же! Вам нужно жениться на ней. Она умная, добрая и вашего возраста, – заключила Амайра так, будто у меня и выхода нет. – Мы все можем жить в одном доме, я буду вашей служанкой, стану хлопотать по дому, пока вы на работе.
– Эх, не для меня это. Однако, насчет нее ты права. Она хорошая, добрая и очень умная. И потому она заслуживает лучшего человека, чем я. Она заслуживает любви и преданности человека, способного по-настоящему быть рядом с ней.
– А вы-то отчего не можете? – обиженно выговорила Амайра и тут же подлила мне бренди.
Можно подумать, у нее план споить меня, выудить согласие, а потом заставить держать слово.
– Потому что я обещал другой женщине. Она такая же добрая, хорошая и умная. И у меня долг пред ней. Большой долг.
Кажется, Амайра хотела поспорить, но вдруг снизу послышался звон. Кто-то дергал за веревку колокольчика, просил впустить. Амайра встала, но я предостерегающе поднял руку.
– К тебе в последнее время стучались по ночам?
Амайра нахмурилась и покачала головой. Колокольчик затрезвонил снова, и звук внезапно оборвался. В дверь грохнули кулаком.
– Какое удивительное совпадение, – буркнул я. – Вот прямо сейчас вздумали искать «Черные крылья».
Обо мне знала только командир Двадцать третьей. Она вполне могла передать по коммуникатору вести обо мне в Цитадель. Я встал, нацепил перевязь с мечом. Тяжелые портьеры были задернуты, ставни за ними замкнуты. Вряд ли кто-нибудь с улицы мог видеть наш слабый огонек.
Новая серия ударов в дверь. Мы замерли, прислушиваясь. Снаружи подергали за ручку, проверили, заперта ли дверь, снова принялись дергать. Я приказал Амайре погасить свет.
Девочка побледнела, закусила губу. Я положил руку ей на плечо, мол, все нормально, справимся. Амайра вцепилась в мой плащ, будто хотела спрятаться.
– Мне нужно, чтобы ты оставалась здесь, – сурово сообщил я. – Будь тут и не делай глупостей. Сможешь ради меня?
– Да, капитан-сэр!
Я вытащил из ящика стола боевой нож – длинный, широкий и еще расширяющийся на конце, с кривым лезвием, отлично приспособленным, чтобы снабжать улыбкой самые угрюмые физиономии. Затем я скользнул в темный коридор, зашел в комнату над дверью, чуть приоткрыл портьеру, выглянул. Четверо. Похоже, пара мужчин и пара женщин в плащах, на головах капюшоны. Может, пришли к «Черным крыльям» за помощью. А может, вовсе и не за помощью.
Мужчина напоследок грохнул в дверь, затем загадочная четверка зашагала прочь. Я вернулся к Амайре.
– Кто это был? – спросила она.
– Никто. Но, кажется мне, тебе не стоит больше здесь сидеть. Я отвезу тебя к Валии. Оставайся с ней.
– Но мы же добрые, ведь правда? – робко спросила Амайра. – Злые должны бежать и прятаться от нас.
– Они будут. Вот увидишь – будут.

33

Мы подождали три часа, потом вышли через вход для слуг и под жутким ливнем пересекли город. Дождь загнал горожан под крыши – и отлично.
Валия жила в спокойном месте, в аккуратном доме с террасами. Я так себе и представлял ее жилище. Я постучал в дверь.
– Кто там? – не открывая, спросила Валия.
– Мисс Валия, это я, – ответила Амайра, как я ей и велел.
Валия вряд ли узнала бы мой голос. Он звучал так, будто его хозяин мучительно издох, полежал неделю в канаве, а потом его воскресил нехороший колдун.
Завидев меня, Валия отшатнулась – но узнала сразу. Честно говоря, я представлял, что она почувствует при виде меня, заранее себя подготовил – но все равно стало обидно. Нет, в ее лице не было отвращения или ужаса, но она сильно удивилась. И даже испугалась. Конечно, я и раньше не был красавцем, и она меня, конечно, вряд ли считала симпатичным, но, по крайней мере, я был нормальным. Я столько изливался Амайре про то, что Валия такая и разэтакая, и достойна лучшего человека, чем я – что, конечно же, правда – но могла бы она посмотреть хоть чуточку теплее?
– Не может быть, – прошептала она.
– Здравствуй, – прохрипел я.
Она завела нас в дом, и угостила чаем. Что за гнусный напиток! Я не пробовал ничего гаже с тем пор, как выбрался из Морока, но покорно выпил. У Валии было гораздо больше вопросов, чем у Амайры. Я ответил, как сумел. Амайра забралась с ногами в кресло у камина, и пыталась понять, куда же ее впутали взрослые. Я бы услал ее спать, но ведь она все равно бы выбралась из постели, подкралась бы к двери и подслушивала. Плюсом к этому, за мной должок. Я слишком уж долго числился трупом.
– Ненн нельзя доверять, – сказал я. – Не знаю, понимает ли она то, что попала под власть Саравора. Пока непонятно, сколько в Ненн самой Ненн, и сколько от колдуна. А Тьерро, я уверен, целиком под Саравором. И еще вопрос, сколькими в Светлом ордене управляет Саравор. Может, всеми?
Лицо Валии было будто открытая книга. А мои слова уродовали ее страницы.
– Когда ты исчез, Светлый орден быстро набрал силу, – сказала Валия.
На ее лице остались дорожки от слез. Есть люди, не стесняющиеся плакать. Мне кажется, именно потому они – сильные люди. Валия не спросила меня про шрамы, про то, как я выживал в Мороке. Она понимала: если бы я хотел и мог, рассказал бы.
После окончания строительства они заставили все мануфактуры перевести «таланты» в Шпиль. Рихальт, я знаю, что ты не веришь в пришествие Светлой леди. Но ее видят все чаще день ото дня. И она всегда глядит в строну Морока, тянет к нему руки. Как думаешь, это связано?
– Не знаю. Вряд ли это дело рук Саравора. А что думает Дантри?
– Немногое. Он пытался работать, но его одолевает слабость. Большую часть дня он попросту спит, – ответила Валия.
– Если ли у полковника Коски достаточно власти и влияния для того, чтобы сдать город великому князю?
– Хоть бы и было, что с того? Город наводнен фанатиками. Они идут сюда со всего Пограничья, и из княжеств. И все – с оружием. Светлый орден обещает им не только веру, но и свободу от власти князей, лучший мир без аристократии. Фанатики не сдадутся.
Я крепко задумался и перестал замечать гнусный вкус чая.
– Их перебьют, – в конце концов, заключил я.
Валия кивнула. У потрескивающего огня в камине было уютно. Если бы все пошло по-другому, может, я нашел бы здесь свой второй шанс. Нашел бы семью, которой не заслуживаю. Я столько лет просидел по горло в бутылке. Теперь мое тело напиталось отравой, кожа стала бронзовой, город вокруг проваливался в хаос – а я, наконец, понял то, что нужное мне совсем рядом. Здесь могла бы быть наша гостиная. Здесь гораздо лучше, чем в холодном, пыльном, опустелом логове моего дома.
Мы говорили до поздней ночи. Амайра заснула в кресле, Валия прикрыла ее одеялом. А между мною и ей будто разлилось холодное море.
– Ты не спросила, как я выжил и что делал. И про это, – сказал я и указал на шрамы.
– Я уверена, ты сделал как надо. Ты же всегда делаешь как надо.

* * *

Я проспал до утра в гостевой, а утром ел яичницу с хлебом вместе с Валией и Амайрой, будто маленькая странная семья. Валия дала мне чашку малость перестоявшего подпивка. Валия наверняка не представляла, каким он должен быть свежий, прямо из бочки. Ну, раз хоть что-то от пива есть, надо пить. Не обижать же хозяйку. Хотя странная логика посреди мира, готового обрушиться нам на головы.
– Мне нужно ехать, – объявил я. – Надо попробовать втолковать хоть какой смысл в Давандейн. А вы обе – ни ногой в офис. Там вряд ли безопасно.
– Пожалуйста, не уезжай. Только не пропадай снова, – тихо произнесла Амайра.
– Как можно драться с таким монстром, если даже «Черные крылья» вынуждены бежать? – спросила Валия.
– С ним нельзя драться. У него под рукой гораздо больше людей, чем мы думали. Но во время солнечной вспышки Саравору надо быть на Великом шпиле, чтобы использовать тамошний запас фоса. Колдун будет в эпицентре истока силы. Но ему еще требуется напитать Око смертями фанатиков Светлого ордена и солдат. Они того не понимают, а Саравор устраивает бойню себе на потребу. Если мы не дадим устроить бойню, план колдуна развалится. И не будет нового Безымянного или Глубинного короля. Насколько бы он ни был сильным сейчас – верней, насколько бы сильным я его ни сделал – он далеко не ровня Вороньей лапе. Если мы продержимся до тех пор, пока Безымянные не справятся со спасением мира, Воронья лапа раздавит колдуна. И финиш.
– Ты осторожнее, – попросила Валия.
– Я не хочу, чтобы ты уезжал, – взмолилась Амайра.
Она крепко обняла меня, и у меня защемило в груди. Я опустился на колени.
– Я вернусь. Обещаю.
– Так точно, капитан-сэр! – отрапортовала она, отдала мне честь и выбежала из комнаты, чтобы я не видел слез.
– Присмотри за ней, – попросил я Валию. – Для кого-то же мы спасаем этот мир. Может быть, именно для нее.
– Она будто моя дочь, – сказала Валия.
Когда я повернулся, она прикоснулась к моей руке. Я посмотрел на Валию, и увидел на ее лице все то, чему следовало быть – и его никогда не будет. Чему следовало быть несмотря на то, что меня оттрахал, отравил, искорежил Морок. Чему следовало быть в другой жизни, не уродовавшей так наши души и тела. Оно проплыло между нами, будто последний колокольный звон церковной службы, которая никому не помогла и никому не понравилась.
Я пошел, чтобы снова ввязаться в драку. Это легче, чем остаться в доме Валии. Идя по улице, я единственный раз оглянулся, и увидел стоящую в дверях Валию. Ее волосы чуть колыхались на ветру, рыжие пряди скрыли половину лица.

* * *

Я выбрался из Валенграда так же легко, как и попал внутрь. Малость ладонной смазки желтого цвета – и дело в шляпе. И никаких вопросов. Стражу у ворот всегда доверяют самым бесполезным и ненадежным, не пригодным ни к чему другому.
Когда я выбрался из тени тяжелых валенградских стен, то присмотрелся к людскому потоку, еще плывущему в город. Люди шли издалека, везли фургонами пожитки, и на каждой голове – ромашечно-желтая лента. Все открыто носили оружие, нервно оглядывались, будто ожидали догоняющих врагов. Люди решили, что идут в землю свободных, в город, где сбросили оковы угнетения и тирании. А по пути караван осаждали мошенники и налетчики, которые отнимали провизию, и убеждали зажиточно выглядящих паломников раскошелиться. Бедняги будут жутко разочарованы, когда обнаружат, что их святое убежище свободы не лучше любого другого города, а, скорее, и гораздо хуже.
Армия Давандейн стояла в трех дневных переходах на запад. Я добрался до нее к закату. Похоже, я был единственным едущим в это сторону.

* * *

Армия вовсе не боялась внезапной атаки. Она только успела разбить лагерь к моему приезду, кухонные костры весело шипели под дождем. Палатки стояли в старом добром уставном порядке, но вал и ров вокруг лагеря никто не потрудился сделать. Я без помех въехал в лагерь. В самом деле, с чего бояться одинокого побитого жизнью типа на потрепанной лошади?
Да, солдаты здесь были не такие, как в Городе. Светлый орден собрал пламенных, но неопытных энтузиастов. Давандейн в энтузиазм не верила. Она взяла битые и стреляные компании западных наемников: искалийских мечников, хиспийских аркебузиров, лучников из Ангола, даже фраканскую тяжелую пехоту. Немногие вообще говорили на языке Пограничья. Я видел щербатые рты, руки в шрамах – народец, проведший жизнь в драках за того, кто платит, с отметинами по всему телу и дырой в кармане. Опасный народец. Я не поставил бы против них и ломаного медяка, пусть в Светлом ордене и маги, и светострелы, и дикие фанатики. Если завяжется бой, Саравор получит свои души.
Хотя я был в капюшоне, все равно привлекал массу любопытных взглядов. Здешние люди, пусть и видели издали небо с трещинами, не знали Морока и его магии. Конечно, многие видели ярмарочных кудесников, обманывающих простаков трюками со светом, меняющими цвет глаз, но все равно, я должен был показаться странным любому, кто бы присмотрелся ко мне.
Ближе к центру лагеря уже попадались солдаты в униформе Цитадели, удравшие из Города вместе с низвергнутым маршалом. Я кое-кого узнал, но не спешил представляться. Кто знает, кем они сейчас считают меня?
Жаль, что пока перед всеми нами настоящий враг, наемники и солдаты Границы готовятся резать ее людей, как тупые марионетки на нитке.
Наконец, меня остановили. Я вынул свою печать, отправил пару вестовых с нею к Давандейн, и приготовился ждать.
– Трясет вас здорово, – заметил солдат.
– Да уж, – согласился я и стиснул кулаки, чтобы не так была заметна дрожь.
Помогло оно не очень.
– Идите за мной, – сказал вернувшийся вестовой, и указал на командирский шатер.
Большой, старомодный шатер, больше годящийся для летней ярмарки, чем для военного лагеря, обшитый золотом и небесно-голубым.
Нам нравится представлять, что командир всегда стоит, склонившись над расстеленными по столу старыми картами, а на них фишки, изображающие свои и вражеские силы. На самом деле карты обычно чуть точнее малой нужды в темноте, а сливкам есть чем заняться помимо корпения над старыми бумажками. Пара прекрасных девушек играла на арфах, а Давандейн, князь Верканти и пригоршня высшей знати сидели в выглядящих до крайности неудобными походных креслах. Перед ними пара нагих по пояс молодых людей изображала дуэль на тонких гибких рапирах, с толстыми пробками, надетыми, как я надеялся, на затупленные острия. Было не совсем понятно, что же именно показывали молодые люди: впечатляющую технику фехтования, или тощие, отлично накачанные торсы, из-за которых мог бы потерять душевное равновесие не только тип вроде Тноты, но и вполне женолюбивый вояка. По сторонам от входа стояли боевые спиннеры с канистрами за поясом – стража.
Давандейн ждала меня – стояла с руками, сложенными на груди, прямая как мачта, одетая в черное и лиловое, и подпущенными там и тут полосками элегантных белых кружев. Маршал выглядела по-всегдашнему элегантно и роскошно. Мода на ее нынешний покрой еще не добралась до Валенграда. Но маршал уже не казалась по-прежнему красивой. Она потеряла в весе, черты обострились, и суровость сменилась жестокостью. В общем, она стала больше походить на маршала Границы.
Давандейн не слишком обрадовалась мне.
– Капитан, ваша дерзость поражает воображение, – сообщила она. – Вы выглядите так, будто только что выкарабкались из Морока.
Хорошо, что ее руки скрещены на груди, а не держатся поблизости от вычурной рукояти меча.
– Точно подмечено, – сказал я.
– А, вы посмотрите, кто у нас! – воскликнул великий князь. – Лицо малость потрепало, но ведь узнаешь сразу.
Да, нашего князя жизнь мазала маслом: кожа как хорошо обработанное дерево, тощий, подтянутый, чисто выбритый, седеющие волосы собраны в косичку на затылке, будто у юноши. И одет с иголочки. Когда мне случалось плавать среди сливок, я встречал князя. Тогда он был всего лишь сыном графа. Его карьера влетела столь же молниеносно, как обвалилась моя.
– Когда я в последний раз видел вас, у вас все лицо было в крови Манконо, – сообщил князь.
– Ваше Высочество, с тех пор я помылся. Маршал, нам нужно поговорить.
– Галхэрроу, когда я в последний раз видела вас, вы защищали бунтовщиков Светлого ордена, – прошипела маршал. – Скажите, отчего мне не швырнуть вас в яму.
– Маршал, я понимаю ваш гнев. Но я столь же верен Границе, как и прежде.
– У меня нет на вас времени!
– А, мы вспоминаем, кто был прав, и не хотим признавать ошибки. Гордыня как она есть.
– Я была законно избрана маршалом Границы. Но изменники из Светлого ордена посмели захватить мое место! Если вы хотите помочь мне вернуть Цитадель, то вы опоздали на несколько недель.
– У меня было срочное дело в Мороке – остановить камни с неба, падающие на Город, – сообщил я и вытянул руку.
Пусть наша маршал и задница из задниц, но знает, как дрожь бьет тех, кто вернулся из Морока. Такое не подделаешь. Плюсом к этому, я выглядел как жареное дерьмо.
А, как видно, злость и обида не целиком пожрали рассудок. Давандейн расслабилась, покрутила кольцо на пальце, смерила меня взглядом сверху донизу.
– Вы в порядке?
– Конечно, я порядке. У меня только парочка почерневших гнилых рубцов на лице, кожа масляного оттенка и глаза светятся гребаным желтым светом в сумраке, а так я здоров и бодр, как огурчик.
И тут фехтовальщики устроили в особенности головокружительную демонстрацию своего искусства. Я думал, что они по-настоящему, но тут уж стало ясно: разыгрывают отрепетированную пьеску. Настоящая драка никогда не происходит с подобной гладкостью.
Артистичное представление мастерства, – с удовольствием заметил великий князь. – Жалко такое пропускать. Давайте немного подождем. Пусть ребята закончат. Если не ошибаюсь, вас считали неплохим фехтовальщиком.
– Ваше Высочество, мои новости крайне срочные.
– Ваше Высочество, послание от Высокого свидетеля! – объявил паж, и вошла женщина в ливрее великого князя.
Она несла увесистый ящик.
– Его передала группа приверженцев Светлого ордена. Они предупредили, что открывать ящик следует лишь в присутствии самого великого князя.
– Откройте снаружи, и подальше от шатра, – немедленно указала Давандейн. – Этот предатель способен за любую низость. Он мог прислать и бомбу.
Женщина слегка позеленела, но поклонилась и потащила ящик прочь.
– Ваше Величество, маршал, у меня сведения, которыми я не могу делиться в обществе придворных бездельников, – сказал я.
Меня удостоили полудюжиной раздраженных взглядов. Ну, я сюда явился не заводить приятелей. Зато оскорбление привлекло внимание великого князя.
– Капитан, я заплатил большие деньги за это представление, – проинформировал князь и указал на дуэлянтов.
Один тут же воспользовался моментом, драматично исполнил финт и обвел противника, но тот в последний момент поймал удар на клинок, и оба юноши ударили друг друга – потной грудью в потную грудь, губы так близко, что вот-вот, и поцелуй. Юноши так и стояли, пока придворные аплодировали.
– Чтобы вы не хотели нам эдакого сказать, оно уж точно подождет еще пару раундов.
Я уже раскрыл рот, протестовать, но тут снова вошла женщина с ящиком. Она отодвинула рукой блюда с рыбным паштетом, лепешки и жареное на вертеле мясо, водрузила ящик на стол, открыла пару защелок и боковая сторона ящика упала. Внутри лежала голова здоровенного кабана, розовая, густо обросшая белой щетиной. Мертвая голова, но у меня появилось нехорошее предчувствие того, что эта голова окажется малость шумнее обычной отрубленной свиной башки.
– Беспомощная попытка оскорбить, – изрек великий князь. – Я бы послал свиные гениталии.
Свиные глаза медленно раскрылись, будто голова пробуждалась от глубокого сна. Ага, маски сброшены, больше никаких пряток по темным подземельям. Саравор выступил на свет.
Уже поздно прятаться и мне. Ну ладно, пускай колдун увидит меня. Придворные повскакивали, попятились. Придворная дама поперхнулась вином и забрызгала мужу парик. А я стоял на месте и смотрел в свинячьи зенки. Из-за лоскутного монстра я горел под солнцем Морока, подыхал от голода и жажды, пропитался ядом. Ну гляди, скотина. Сколько бы ты не интриговал, я по-прежнему на ногах, и иду за тобой.
Вперед ступили только боевые спиннеры. Дуэлянты поняли, что публике уже не до них, и тут же прекратили представление.
– Что это за демонизм? – раздраженно осведомился великий князь. – И кто этот Высокий свидетель, способный оживить кабанью голову?
– Великий князь Верканти, мое почтение. И вам тоже, маршал Давандейн. Хотя вы уже и не маршал, – прошипела голова.
По шатру разнесся тяжелый трупный смрад, хотя голова была свежей.
– Ты говоришь от имени Высокого свидетеля? – крикнула Давандейн.
– Это не от Высокого свидетеля, – буркнул я. – Это от того, кто им управляет.
– О, Галхэрроу! – прошипела голова. – А я думал, тебя угробили в Мороке. Ты скверно выглядишь.
– Все так говорят.
Если Верканти и Давандейн и ужасал разговор с головой, они сумели не показать виду, хотя пара придворных нахлебников уже приготовилась дать деру. Женщина-спиннер уже вертела в пальцах световой кокон, готовая к бою.
– Ты отверг все наши послания и требования, но сейчас желаешь поговорить, – сказала Давандейн. – Что ж, пес спешит к хозяйской ноге, когда видит палку.
– Вы в самом деле так думаете? – злорадно осведомилась голова.
– Несмотря на ваше свинство, условия капитуляции остаются прежними, – стараясь произвести впечатление на придворных, спокойно и холодно произнесла Давандейн. – Вы откроете городские ворота. Ваши приспешники сложат оружие на Мастер-сквер и разойдутся по домам. Свидетели сдадутся вместе с полковником Коской, майором Ненн и прочими офицерами-предателями. Если вы исполните условия капитуляции, виновные избегнут казни.
– Он не сдастся, – сказал я.
– О, как ты прав, – прошипела голова. – Ваше жалкое сборище лично для меня не представляет угрозы. Но я говорю от имени всего города, и предупреждаю: уходите, спасайте себя и оставьте город мне.
– Ваши силы – неопытные фермеры и безумцы, – безжалостно констатировала Давандейн. – У нас – лучшие бригады наемников из всех государств континента. Сорок тысяч ветеранов. Если мы штурмуем город, то возьмем его за час.
Посланник Саравора выдохнул, пошевелил носом.
– Да, у вас преимущество в людях. А у меня – у стенах. Кроме того, у меня Великий шпиль, могущественное оружие. После солнечной вспышки я сотру вас с лица земли.
– Он дразнит вас, – предупредил я. – Отступите. Он хочет, чтобы вы атаковали.
Но Давандейн не слушала.
– Мы раздавим вас еще до вспышки, – процедила она.
Но я-то видел: она встревожена. Она должна знать, что до вспышки остаются считанные дни.
– Высокий свидетель, знайте: если вы не сдадитесь, наше милосердие сменится гневом. Я предам мечу всех ваших ублюдков в желтых капюшонах. Посмотрим, какой прок будет вам от угроз, когда вы заболтаетесь на Хекл-гейт. Я не боюсь вашего Великого шпиля.
Мертвая свинья не может смеяться, но голова вполне внятно изобразила смех.
– А следовало бы бояться. Я вам устроил демонстрацию возможностей шпиля в одну десятую той силы, на которую он вскоре будет способен.
– Кабан, делай, что хочешь, – насмешливо позволил князь. – Показывай нам что угодно, мы…
Голова захохотала. Мы с Давандейн тревожно переглянулись. Верканти не понимает. Он не был на Границе в то время, когда Машина Ноля выжгла Морок и отправила в небытие огромные стада драджей. Князь не знает разрушительной мощи света. Голова глумливо завизжала, задергала лычом, чуть не подскакивая от судорог.
Тяжелые расшитые стены шатра вдруг стали ярче.
– Мать твою, – выдохнул я.
Какой-то идиот откинул полог шатра и выглянул наружу. В небе появилось новое солнце, раскаленный пылающий шар, гораздо ярче и больше старого. Шар стремительно приближался.
– Ложись! – успел крикнуть я.
Шар ударил.

34

Если бы Саравор целился в княжеский шатер, на этом бы моя история и закончилась. Колдун с легкостью мог бы сжечь нас дотла, но не захотел. Когда я выбрался из-под груды обожженного полотна, то увидел ад. Клубился дым, летели горящие угли. В ноздри ударил лютый смрад паленого мяса. Горели палатки, кони и люди. Оружие, созданное для войны с драджами, ударило по людям. Отряд наемников, вставший близ рощицы старых дубов, превратился в угли вместе с дубами. Ветви трещали в исполинском костре. Дым наваливался огромными клубами. А еще – крики. О духи, сколько пронзительного невыносимого крика. Огонь – жуткое оружие. В Адрогорске я поливал драджей кипящим маслом, и даже тогда, среди отчаянной битвы, в глубине души жалел их.
Трудно оценить потери в такой обстановке, но, по-моему, погибло с тысячу, а может, и две. Среди обугленных руин взорвалась бочка с порохом, выбросила вверх ворох щепы. Но в огненном аду взрыв показался слабым хлопком. Сверкнуло, взвился дымок, и все. Грохот утонул в диком крике.
Саравор забрал тысячу с лишним душ, но не собирался останавливать княжескую армию. Он провоцировал атаку. Он хотел бойни на валенградских улицах. Магия смерти требовала много жизней. Чтобы напитать Око, требовалось столкнуть армии – и до солнечной вспышки.
Из-под остатков шатра выбралась Давандейн, как и я, покрытая потом и грязью. Маршал кипела от злости.
– Вам нужно отступить, – прохрипел я. – С ним нельзя драться. Вы сыграете ему на руку.
– Никогда! – рявкнула Давандейн. – Я оторву ублюдку голову. Я обдеру кожу с его лица и превращу в занавес для гребаного алькова. Гребаный предатель!
Горящие угли летели стаей ленивых светляков. Мимо пролетело с дюжину горящих листов бумаги. Из-под обломков выбрались придворные и князь. Взрыв снес палатки в радиусе полумили.
– Это безумие можно остановить – но не силой, – сказал я. – Саравор хочет, чтобы вы штурмовали город.
Но имя «Саравор» ничего не значило для Давандейн.
– Галхэрроу, они что, и вам промыли мозги? Они послали вас разубедить меня, чтобы я увидела их силу и убралась, поджав хвост? Вы умоляли меня отступить и в ночь, когда фанатики убивали моих людей. Галхэрроу, сейчас я уж точно не отступлю. Думаете, потери поколеблют мою решимость? Шпиль выплеснул все свои запасы фоса, в городе их больше нет. Им больше, нечем в нас стрелять, и они не успеют перезарядить Шпиль до штурма.
– Маршал, если вы устроите штурм, вы сыграете прямо на руку гребаному колдуну. Именно штурма он и хочет! Думаете, он не мог убить вас прямо здесь? Думаете, он случайно промахнулся? Он хочет, чтобы вы атаковали!
Увы, маршал будто оглохла. Ее гордыня затуманила ее разум. Не удивлюсь, если эти слова и украсят ее надгробный камень.
– Я не отдам Город тому, кто способен поднять оружие на своих же людей! – выпалила она.
Я промолчал – хотя наверное, и зря. По щекам маршала катились слезы – может, от дыма, или от жутких криков, доносящихся со стороны кратера диаметром в сотню ярдов. А может, до маршала, наконец, дошло, в какой она заднице.
– Если вы не со мной, убирайтесь подальше! – выкрикнула Давандейн.
Я всерьез пытался разубедить ее, выложил все, что знаю, подходил и так, и эдак. Но в спорах обычно истина не имеет и малейшего значения, а факты ничего не значат. Люди верят в то, во что хотят верить, и верят они в придуманную ими же иллюзорную картину мироздания. Давандейн верила в то, что она в высшей степени компетентна и профессиональна, и должна править в силу благородства крови. Давандейн попросту не могла и представить того, что может потерпеть неудачу и лишиться власти. Князь Верканти был слеплен из той же глины. Конечно, я не хотел отдавать город Саравору. Ни в коем случае нельзя подпускать его к Машине. Но маршал своими руками отдавала колдуну силу и власть. Он жаждал бойни, а Давандейн не терпелось ее устроить.
Видят духи, я сделал, что мог, но маршал упрямилась, а времени почти не осталось. Катастрофу приближала каждая потраченная даром минута. Саравор уже знал, что я вернулся и хочу остановить его. Он наверняка попытается остановить меня, а значит, ударит по всему ценному и полезному для меня. Его люди придут в мой дом, и в логово «Черных крыльев». А может, и к Валии с Амайрой.

* * *

Я вскочил в седло.
– А я все думал, когда же ты объявишься, – сказал я ворону.
Мне пришлось придержать сопящего и фыркающего коня, чтобы дрянная фальшивая птица смогла усесться на мой кулак.
Ворон чуть махал обожженными крыльями, и вообще вид имел растрепанный и жалкий.
– Что с тобой приключилось?
– Я оказался слишком близко к Железному Солнцу, – смущенно прокаркал ворон. – Кстати, поздравляю с несъедением. Как тебе это удалось?
– Джиллинги от моего вида потеряли аппетит. Что тебе нужно?
– Я хотел посмотреть на пожарище в лагере, – ответила птица и выдернула полусгоревшее перо из крыла. – Выглядит скверно.
– Скверней некуда, – подтвердил я.
Чего мне сейчас не хватало, так это делиться впечатлениями с фальшивой колдовской тварью посреди дороги в то время, когда Саравор подбирается к моим людям.
– Лети вперед, предупреди моих, – велел я. – Пусть поглубже залягут и не высовываются.
Ворон поворчал, но согласился. Однако, через милю он вернулся. Я не спросил, почему. Я не совсем понимал, как он вообще держался в воздухе.
Дорога пустовала. Путешественники благоразумно позаботились о ночлеге. Все три луны стояли близко друг к другу и светили так ярко, что на пустоши было как днем. Они отражали свет солнца с другой стороны мира и посылали мне прямо в лицо.
Как и следовало ожидать, городские ворота были закрыты. Прожекторы уже перетащили на западную стену. Обычно они смотрят на Морок. В первый раз за всю мою жизнь я увидел стволы орудий на западной стене. Она была построена проформы ради, восемьдесят лет назад архитектор не захотел оставлять приграничный город не заключенным в стену целиком. Но, хотя и ниже чем восточная стена, и с меньшим числом башен, западная стена вполне годилась для обороны. Судя по огням, Светлый орден держал на ней солдат. Правда, солдаты эти были заигравшимися в войну фермерами и рыбаками. У них не было шансов против распаленных яростью, страхом и жаждой мести наемников Давандейн. Любой, услышавший крики обожженных в лагере князя, запылал бы желанием отомстить.
Я отрежу скроенную из заплат голову Саравора, вырежу колдуну язык, и посмотрю, как он посмеется тогда.
Над Городом багрово светилось остывающее Железное Солнце, такое яркое на фоне Морока. Наверняка сейчас в башне Шпиля выбивались из сил «таланты», старающиеся заполнить опустевшие батареи. Надпись на Цитадели возвещала надежду и плохую грамматику:
РАДУЙТЕСЬ В НОВОМ ПОРЯДКЕ
Перед тем, как зайти в туннель под стеной, я отпустил кобылу. Пусть достанется тому, кому требуется загнанная старая кляча. Ворон остался сидеть на моем плече.
– И как же ты хочешь остановить его? – прокаркал он.
– Убью.
– Убьешь настолько могущественного колдуна? У него Око Шавады, а его Свидетели отнюдь не беспомощные олухи. Плюсом к этому десять тысяч орденских солдат. А Саравор, пусть и распоследний негодяй, вовсе не дурак. Чтобы пробиться к нему, потребуется целая армия. Но если ты и пробьешься, что потом? Ты же не представляешь, как победить его.
– Я убью его, – заверил я. – А теперь заткнись или убирайся.
– А твоя подружка майор? Она ведь тоже в ее власти.
– Надеюсь, когда я прикончу его, вся его власть кончится вместе с ним. И его гребаные дьявольские детки тоже.
Ненн была как жернов на моей шее. Может, когда я убью колдуна, Ненн освободится. Но может, разрушится и все то, что он совершил магией? Когда я пользовался его услугами, я не представлял, что между колдуном и его пациентом остается связь. Или она возникла уже после того, как Саравор завладел Оком Шавады? Мать же его, неужели я своими руками обрек Ненн?
– Думаешь, она появится? – осведомился ворон.
– Я постараюсь избежать Ненн, пока все не закончится.
– Я не про Ненн.
– Ты спрашиваешь, вернется ли из света женщина, которую я любил, станет ли богом Светлого ордена, уничтожит ли всю несправедливость этого мира?
– Да, именно так, – прокаркал ворон в раздражающей близости от моего уха.
– Это вряд ли. Но если бы она появилась, то наверняка попыталась бы остановить Саравора.
– Ну и замечательно. Хозяину не понравилось бы, если бы появился новый Безымянный. Хозяин и так выносит лишь одного Ноля.
– Кстати, как там у него с морским демоном, которого норовят разбудить?
– Откуда мне знать? Я всего лишь симулякр. Мне недоступны мысли хозяина, – прокаркал ворон, издал кашляющий звук и снова принялся дергать обгорелые перья.
Я вышел из туннеля, наверху швырнул монету юнцу скользкого вида, и мы согласно забыли друг о друге. Как ни странно, было приятно узнать, что, несмотря на приближающуюся армию, толпы маньяков на стенах и жуткую убойную машину за ними, все еще остались люди, готовые за деньги подвергнуть опасности свой город. Хоть что-то осталось прежним. В общем, когда я разберусь с Саравором, заставлю капитулировать Светлый орден и сумею убедить Верканти назначить маршалом Границы человека, которого бы не презирали и не проклинали бы на каждом углу, то обязательно вернусь сюда, перекрою туннель и посажу весь здешний народец в тюрьму.
Я торопился поскорее пересечь город, в одночасье ставший для меня чужим, темным и враждебным. На рыночной площади собралась толпа, сержант показывал ей, как перезаряжать оружие и при том не взорвать себя. Мать вашу, и этим олухам доверили оружие. Новобранцы нервничали и конфузились. Я сочувствовал им всей душой.
Я пошел быстрее.
В театре горел свет. Неужели, вопреки всему, они по-прежнему играют? Я миновал общественную пекарню, где команды пекарей лихорадочно совали в печь поддоны с тестом. Я миновал проповедников, несущих несусветную чушь, обещающих явление Светлой леди всего через несколько часов. Проповедники указывали на стоящие луны, словно необычная яркость неба была не просто редким природным явлением, а мистическим посланием.
Я побежал.
Кровь стучала в висках как часы.
Дверь конторы разнесли в щепы. Судя по гари, взломщики пытались и устроить пожар. К счастью, я вовремя забрал Амайру отсюда. Я вытащил меч, почувствовал себя лучше оттого, что в руке кусок острой стали, и побежал к темному провалу двери. Лунный свет едва пробивался внутрь, но я двигался быстро, спокойно и уверенно, проверял комнаты. Мой маленький подпольный арсенал разграбили, на месте стоек с пистолетами, мушкетами и мечами – пустота. Взломщики разорили и библиотеку, ее пол усеивали разодранные книги – дорогие тома по юриспруденции, своды законов. Что же они искали?
И вдруг я понял.
И похолодел. Ведь они наверняка отыскали нужное им.
Я никогда не видел в глаза этого гроссбуха, но знал, что он существует. Педантичная и методичная Валия вела учет всех, кто работает на «Черные крылья». Она записывала имя, возраст, род обязанностей, результаты работы. А заодно и то, кто где живет.
В полвздоха я оказался на улице и помчался со всех ног. Я даже и не выругался.
Мы проводим жизнь в тревоге о будущем, о призрачных бедах, таинственно приходящих из ниоткуда и разрушающих хрупкий баланс нашей жизни. Мы страшимся неурожая, раскрытия наших крошечных смешных тайн, того, что наш ребенок родится слепым или безруким. Но все наши нервы и тревоги ничуть не готовят нас к настоящим несчастьям. Они являются неожиданно, хотя совершенно очевидны, ошеломляют нас, лишают нас сил и забирают наш мир, переворачивают его вверх тормашками, бесповоротно меняют.
Я остановился у дома Валии. Я взмок, дышал как загнанный конь, и я опоздал. Все уже случилось. Призрачная рука взялась за мое сердце и стиснула его холодными каменными пальцами.
О духи… 
Над дверью красовалось намалеванное белой краской слово «предатель». Валия закрыла ее на замок, задвинула засов, но эти нехитрые сторожа не устояли перед секирой. Крыльцо усыпала красная щепа. Я не хотел заходить. Я прислонился к притолоке, обмяк. Я даже захотел того, чтобы из двери выскочил головорез и прикончил меня на месте. Я не могу и не хочу этого видеть. Это уже слишком.
Но никто не выскочил. А я должен был идти и смотреть.
Дом разграбили. Повсюду хаос. Тут не просто лазили по ящикам и шкафам, а уничтожали все без разбора. Тут пробивали топором аккуратные маленькие диваны, сбивали изящные пейзажи со стен, дробили светильники, кофейный столик, трюмо. Здесь превратили в руины уютную аккуратную жизнь.
И никаких признаков Валии или Амайры. Я боялся и вздохнуть, боялся шевельнуться. Вдруг я сейчас посмотрю, и увижу их тела?
Их не оказалось ни в гостиной, ни в прихожей. Амайра наверняка пряталась. Я проверил шкаф под лестницей, уборные, посмотрел под кроватями. Я обыскивал комнату за комнатой, но они все оказывались пустыми. От шальной надежды заколотилось сердце.
Они успели выбраться. Их не застали.
Из прихожей донеслись шаги. Я ворвался туда с занесенным мечом, готовый свершить месть, но увидел лишь седую перепуганную старушку, сгорбленную и с палочкой.
Старушка задрожала от ужаса при виде меня, но не попыталась уковылять прочь. Хорошо. Значит, крепкие нервы и здравый смысл, хотя я наверняка предстал в ее глазах сущим демоном: меднокожий, желтоглазый, полный ярости.
Я сунул меч в ножны, осторожно, будто к дикому зверьку, протянул к старушке руку.
– Не бойтесь, я ничего вам не сделаю, – прохрипел я. – Женщина, которая здесь жила… вы ее знали?
– Знала, – запахнувшись в шаль, ответила старуха. – И вовсе она не предательница никакая.
– Я знаю. А она… а ее…
Я не смог договорить.
– Они забрали ее и девочку тоже, хотя та не ее дочка.
Меня отпустило так внезапно и мощно, что пришлось прислониться к стене. Ноги отказывались держать, навалился судорожный кашель, защипало в глазах. О святые духи, о трижды гребаный дух милосердия, ох вашу бога душу мать, они живы!!
Старуха терпеливо ждала. Те, у кого много лет за плечами, знают, каково оно, терять и внезапно находить. Они понимают то, как нечаянная радость лишает человека сил.
Но радоваться рано. Да, они живы, но не свободны. С ними могут сотворить что угодно. Мучить, допрашивать, бить. Но чего тут уже рассусоливать, главное, живы.
– Я вас через улицу заметила. Я ж знаю, она у вас работала. Валия говорила, что вы здоровущий.
Ох. Она говорила об мне с соседкой, описывала меня. Конечно, сущая мелочь среди нынешнего хаоса, но меня в очередной раз уколола совесть. Эти люди знают меня, надеются на то, что я смогу защитить их.
– Кто забрал? – осторожно выговорил я.
– Ублюдки эти с желтыми капюшонами. Ногами били в дверь, потом взялись за топоры. Ребенка забрали, смугленькую такую девочку, вот такого расточка. Она ногами дрыгала, кусалась, так и сяк пробовала вырваться. А вот Валия пошла спокойно. Ну, ее и не трогали. Правда, если уж за тобой приходят с топором, и всякое такое, то вряд собираются церемониться. Я духам молюсь, чтоб все у них хорошо, хотя это вряд ли, так-то оно так.
Я посмотрел на изломанные остатки двери. Рубили ее остервенело. Наверное, Амайра перепугалась. Да и Валия тоже.
– Она так хорошо говорила о вас, – задумчиво произнесла старуха, будто считала Валию навсегда сгинувшей.
Нет уж, добрая бабушка. Если захватили живьем пусть и наисквернейшие твари, рано приписывать к мертвым. Я – живое тому доказательство.
– Боюсь, я не настолько хорош, – буркнул я. – Но они за это заплатят.
Кажется старуха ощутила мою накаленную добела злобу, желание драться и убивать.
– Мне кажется, мисс Валия не из тех, кто око за око и всякое такое, – сказала она.
Ну да, месть – она не очень-то рациональная штука. Не в стиле Валии. Ей главное – результат, а не сантименты. Главное – спасать, а не убивать. Теперь я без стеснения скажу: это я и люблю в ней. И многое другое тоже.
– Я знаю, – сказал я. – Потому я сперва хочу найти этих людей и посмотреть. Но затем они все равно заплатят.

35

К Тноте не приходили. Никаких следов взлома, необычного беспорядка. Все как обычно. Я успокоился. Моя злость остыла, сделалась холодной и расчетливой.
Я бежал. Замученные Мороком ступни стреляли болью в щиколотки, в груди горело огнем, но я не мог замедлить шаг. Я каждое мгновение убивал себя, недели в Мороке выжали из меня все соки, но что тут поделаешь? Разнылась старая рана в ноге, раскрылись едва зажившие шрамы на груди, горячее потекло по животу.
На углу раздавали желтые капюшоны. Проповедник объяснял, что Светлая леди родится в мир на пике солнечной вспышки, и тогда все князья преклонят колена. Но в словах и глазах проповедника ощущалось отчаяние, даже страх, будто несчастный старался убедить не слушателей, а себя самого. Маскировки ради я взял капюшон. Лучше уж серьезно отнестись к приказу на Цитадели. Саравор решил взяться за меня, а послушные Тьрро фанатики рьяно исполнят приказ вождя. Правда, раздающий капюшоны, хоть и косо глянул на меня, не решился подать голос. Когда в тебе всего пять с половиной футов росту, ссориться с типом шести с половиной футов – слишком уж суровое испытание веры. Проще сделать вид, что ничего не заметил, и спокойно жить дальше.
– Приближаются враги Светлой леди, – со страхом объявил проповедник. – В последние недели она указывала на восток, в сторону давнего врага. Но сегодня наши друзья увидели, что она указывает на врага нового, западного. Она протягивает руку дружбы. Леди идет среди нас, леди идет с нами! Мужайтесь, добрые люди Валенграда, и вы увидите рассвет нового порядка!
Здравый смысл указывал подождать, понаблюдать за улицей у дома, оценить шансы засады. Скорее всего, меня ждали. А у меня с собой всего ничего. Тут бы перевязь с пистолетами, доспехи да алебарду. Но в Цитадель теперь просто так не заявишься, а больше взять снаряжения на полвзвода просто негде. Потому на штурм отправились я, мой меч и то, что осталось от моих нервов. Здравый смысл пусть катится лесом. Я распахнул дверь.
Та раскрылась, как и положено двери в приличную квартиру. Никто ее не взламывал. Но внутри я ощутил фос, причем много. В стены въелся запах гари. Здесь стреляли. В комнате Дантри наверху знакомо воняло потом и человеческой грязью, но самого Дантри там не было. На лестнице и в подвале смрад висел удушливым облаком, светились остатки горелого фоса, и в их тусклом мерцании я осмотрел руины мастерской. Стены были черны от сажи, от пары стульев остались лишь огарки. В дверях лежали три спекшихся тела, превратившиеся в массу обугленных, склеившихся ног и рук, зубов и пальцев. От Малдона – только светлый силуэт на покрытой сажей стене.
Малдон детонировал заряд фоса, и принял взрыв на себя. Но если бы это дало бедняге желанное освобождение от невыносимого бытия, тут лежали бы обугленные останки. Останков не было.
Я осмотрел верстаки. Под пережившим взрыв покрывалом из толстой ткани обнаружилась сверкающая конструкция из стальных труб, рычагов и толстых спиралей. Ох ты, чертов уродец! Да он же забрал мои парадные доспехи из гостиной наверху и безнадежно испортил! Он приварил к ним толстые железные пластины, и приклепал множество бессмысленных крюков и петель. С такими пластинами никто не сможет двигаться в доспехах, даже я. Они чудовищно тяжелые. А я-то надеялся поживиться хотя бы броней.
Мать его. Ни пистолетов, ни зарядов фоса, ни гранат. Ни даже допотопной скорлупы. Ничего полезного.
Я уже повернулся уходить, когда заметил неуклюжую надпись пальцем на саже, покрывающей стену.
Синяя дверь напротив моего старого дома. 
Вряд ли это ловушка. Никто, кроме меня, не знает того, что Глек Малдон еще жив. Я снова затопал через город, и сворачивал в проулок всякий раз, когда замечал кого-кого-или, похожего на солдата. Прежний дом Малдона стоял по соседству с Помойкой до тех пор, пока его не сжег ублюдок по имени Станнард.
Я отыскал синюю дверь и дважды грохнул в нее кулаком, затем сунул руку под плащ и взялся за нож. Лучше уж приготовиться заранее.
За дверью щелкнул курок. Я прижался спиной к стене у двери.
– Кто там?
Смешной голос. Будто ребенок старается сделать голос грубее и взрослей.
– Малыш, это я.
Посредственная шуточка, зато сразу ясно, что это именно я. Отодвинулся один засов, затем другой и третий. Как здорово обнаружить Глека в здравом уме и твердой памяти.
– Открыто, – объявил Малдон.
Я шагнул внутрь и увидел его в нескольких футах, и с нацеленным на меня пистолетом. Я закрыл дверь. Ублюдок продолжал целиться.
– Что за хрень с тобой приключилась? Валия сказала, что ты выглядишь полным дерьмом, но… святые духи, да тебя отделали хуже, чем меня!
– Тут можно поспорить, – заметил я.
Ему крепко досталось. Левая рука болталась на перевязи, в груди, похоже, пара кое-как заштопанных дырок от аркебузных пуль, обожженная кожа почернела и потрескалась, запеклась будто бекон, проглядывала красная, сочащаяся сукровицей плоть.
Малдон спустил курок и закинул пистолет на полку.
– Ты выглядишь как монстр.
– А ты и есть монстр, – отпарировал я.
Глек ухмыльнулся. Из задней комнаты вышел Дантри. Он еще выглядел истощенным полутрупом, но уже смог улыбнуться во весь рот при виде меня. Хороший же парень, правда. Честное слово, если бы его убили, я потерял бы последнюю надежду.
Я стиснул его в объятиях. Бедный, кожа да кости, сил нет даже трепыхнуться. Он слабо пискнул. Черт, я, наверное, выдавил весь воздух у него из легких. Я выпустил беднягу.
– Я сперва не поверил, когда Валия мне сказала. Как же ты выжил?
– Потом. Сначала расскажите мне, что случилось здесь.
– Явились ублюдки из Светлго ордена, и как раз тогда, когда я был в подвале, – сообщил Малдон. – Они подстрелили меня, но я смог подорвать канистру фоса прямо у них под носом. Они думали, что мне не хватит духу выдернуть чеку. Видел бы ты их рожи, когда я выдернул.
– Я видел то, что от них осталось. Выпивка есть?
Само собой, у Малдона была выпивка. Не знаю, чей он занял дом, но, определенно, Глек не любил прежнего обитателя дома с синей дверью. Впрочем, несмотря на истинные и воображаемые причины для малдоновой ненависти, хозяин синей двери держал очень приличный винный погреб, который даже Глек еще не сумел разорить.
Потом мы сидели у камина и делились новостями, пока я восстанавливал силы: прогрызался сквозь два окорока и полбуханки хлеба. Я рассказал про нечаянное спасение, устроенное незадачливым вороном, и про поход через Морок. Правда, опустил неаппетитные детали, то бишь умолчал почти обо всем. Чем больше я жрал, тем яснее становилась голова. Правда, посреди трапезы пришлось прерваться и выкашлять малость черной слизи, прочно угнездившейся в моем теле, но у меня бывали трапезы и похуже.
– Эх, у нас дерьмо на дерьме, – пожаловался Малдон. – Тноту заставили перебраться в Цитадель, сказали, что его из «Черных крыльев» забирают в армию. Теперь учит там навигаторов.
– Так он в безопасности?
– В такой же, как и все тамошние пташки, – буркнул Малдон. – Ты что сотворил с рукой?
Я посмотрел на вырезанную бессмыслицу, не нашел, что ответить и сменил тему.
– Саравора нужно остановить. Если Давандейн атакует Город – вернее, когда Давандейн атакует Город, – будет бойня. Ее пушки в момент разнесут ворота, а сброд Светлого ордена ничем не сможет остановить ее наемников. Те примутся потрошить всех, кто носит желтые капюшоны, а Саравор получит души, чтобы накормить Око. Он всерьез собрался сделаться Безымянным. Или Глубинным королем. Или кое-чем еще хуже.
– Думаешь, у него получится? – спросил Малдон.
– Он работал над этим четыре года, с тех пор, как ухватил часть силы Глубинного короля. Саравор увидел возможности Великого шпиля и заграбастал Тьерро, через него получил власть над Светлым орденом, а одновременно подготовил армию марионеток прямо у нас под ногами. Одни духи знают, скольких Саравор подчинил заменой кусков. Теперь ему нужны только бойня и солнечная вспышка.
В грязное оконное стекло постучали. Я впустил ворона.
– Эй, шевели задницей! – прокаркала чертова птица.
– Это Воронья лапа? – спросил Дантри.
– Нет, я просто симулякр, построенный для работы. А ты, мать твою, кто такой?
– Для какой работы?
Как обычно, ворон проигнорировал вопрос.
– Галхэроу, тебе, засранец, нужно пошевеливаться. То, что ты делаешь с этим парнишкой, или кто он там такой, может подождать. Найди Саравора!
Я отпил приличный глоток из бокала. Конечно, вряд ли стоит готовиться к серьезному делу через три бутылки вина, но что мы все такое, как не набор скверных привычек?
– Найти его несложно. А вот прикончить – гораздо сложнее, – буркнул я.
С этими словами я уложил голову на ладони и закрыл глаза. Вот же подрядился на работенку. К колдуну не подойдешь запросто, не воткнешь меч в брюхо. Да и простой железкой колдунов не убивают. Вот, Глек – живое тому доказательство. А у меня в арсенале кот наплакал. Эх, была бы Эзабет рядом… она бы точно отправила пятнистого в тартарары, но у меня нет и простого спиннера.
– …У них Валия. С ней они забрали и Амайру, – наконец выдавил я из себя.
И Малдон, и ворон промолчали. В кои-то веки ни циничных шуточек, ни насмешливых замечаний. Заткнулись, будто воды в рот набравши.
– У них теперь и Ненн, – добавил я. – Саравор привязал ее к себе. А я не могу с ней драться. Только не с Ненн.
И тут я заплакал от горя, злости и бессилия. Ну что я могу сделать? Развернуть целую армию?
– Неприемлемо! – прокаркал ворон.
Малдон под своей тряпкой, закрывающей изуродованное лицо, промолчал.
– У нас в наличном составе желтоглазый урод, мальчишка, инвалид и птица, – сказал я. – И это против города, войска и колдуна, способного взломать заклятие Вороньей лапы. Пусть Саравор пока не обладает всей силой Безымянного, но он в одном шаге от нее. А я даже не смог защитить женщину и ребенка. Все, игра окончена. Мы проиграли.
– Призрак твоей Светлой леди ошалел, – сообщил ворон. – Она то и дело выскакивает в самых разных частях города, причем все быстрее и быстрее. Если уж кусок света не сдался, то ты и подавно должен держать хвост пистолетом.
Я пожал плечами. А что может сделать Эзабет? Она же мертва.
– Когда ты выжатый как лимон, с тебя никому ника-кого проку, – сказал Малдон, и я впервые с тех пор, как выбил ему пулей глаза, услышал в его голосе что-то похожее за сочувствие и искреннюю теплоту. – Рихальт, как давно ты по-настоящему спал? В комнате над прихожей есть кровать. Иди и выспись. А мне нужно кое-что доделать.
Ворон открыл клюв – должно быть, хотел, по обыкновению, накаркать, но передумал.
Постель была не первой чистоты и кисло воняла потом, но вкус Морока еще держался у меня на языке и в носу, его яд вытекал из глаз. Что мне заспанная кем-то кровать? Я лег, закрыл глаза, подумал о том, что за последние годы сделала для меня Валия, о том, как плакала Амайра, как визжала и отбивалась, когда ее хватали типы из ордена. Она теперь у них, сидит под замком, окруженная врагами. Очередной ребенок, которого я предал.
Я лежал и пытался не заснуть, думал про Эзабет и про то, что она бы мне сказала. Я отчаянно старался представить ее не заключенным в свет призраком, а живой женщиной с изуродованным лицом, спрятанным под вуалью. Я совсем недолго видел ее настоящее лицо, но оно врезалось в память сильней, чем лица тех, с кем я был многие годы. Искалеченное, изуродованное – но прекрасное лицо.
Эзабет велела бы мне драться. Бесполезно отступать, сдаваться, прятаться или убегать. Дорога одна. Так хочется, чтобы она протянула руку из своего немыслимого далека, чтобы соприкоснулись плоть и свет. Невозможно. Ну а вдруг?
– Эзабет, дай мне силу!
Я заснул, и пришли сны о том, что я в прошлом учинял с людьми. Дрянные сны. К счастью, кошмары крайне редко бывают пророческими, и уж точно не стоит воспринимать их всерьез. Однако они слегка замутили мой рассудок, и я не сразу понял, где проснулся. Грязная постель, грязный дом. И ни Малдона, ни ворона. Я пошарил на кухне, нашел закатанные в банки фрукты и принялся поедать их, попутно ломая голову над тем, как остановить наступающую Давандейн и Саравора на пути к вознесению. Увы, первая уже под стенами, а у второго все приготовлено и расставлено по местам.
Снаружи завыла сирена: Цитадель звала к оружию. Если армия уже так близко, значит Давандейн гнала наемников всю ночь. Я слушал жуткое механическое завывание и думал о том, что у нас еще день перед бойней. Наша экс-маршал полна гордыни, ярости и отчаяния, но она все-таки солдат. Она позволит войскам отдохнуть перед атакой, а перед штурмом будет перестрелка. Пушки Давандейн будут выламывать ворота, городские орудия постараются подавить осадные батареи. У кого получится раньше, еще вопрос, но, несомненно, в случае неудачи маршал пустит в ход княжеских боевых спиннеров. Западные ворота не выдержат долгой бомбардировки. Чертов колдун просчитал сценарий бойни с безукоризненной точностью.
День выдался неестественно солнечным, улицы сверкали, будто стеклянные. Вверх лучше и не смотреть – больно глазам. «Талантам» в Шпиле придется подождать, пока солнце опустится к горизонту. В принципе, плести лунный свет можно и днем, очки и станки помогают отделить нужное, но при такой яркости работа будет крайне медленной. Плести солнечный свет нельзя, им почти невозможно управлять. Большинство «талантов» обязаны ожогами именно солнечному свету. Луны фильтруют свет, дают один цвет каждая, и тогда с ним легко и безопасно совладать.
Ворон постучал в стекло через час после того, как умолкла сирена.
– Княжеская армия под городом, – доложил он. – Они встали лагерем на безопасном расстоянии, придвинули к стенам батареи и уже пристрелялись. Светлый орден отвечал, но они не смогли перетащить большие пушки с восточной стены, у них только кулеврины, а княжеским пушкам не хватает возвышения. Но их солдаты готовятся к штурму. Похоже, Давандейн бросит в атаку сразу всех.
– Саравор спровоцировал ее выстрелом с Великого шпиля, – пробормотал я. – Мол, если медлить и позволить ордену собрать фос, от княжеских останется пригоршня головешек. Эта дура так и не захотела понять, что пляшет под дудку колдуна. Ему бесполезны умирающие вдали от него. Ему нужно много, близко и вовремя. Подожди Давандейн хоть немного…
– Солнечная вспышка позволит ему накопить фос гораздо быстрее обычного, – заметил Дантри. – Он будет готов уже сегодняшней ночью. Я поработал с тем, что смог вспомнить из «Кодекса Тарана», проделал вычисления. Саравору понадобится вся емкость Шпиля, чтобы уничтожить Око. Колдун не выстрелит еще раз. А смертей ему нужны многие тысячи. Поэтому для него единственный выход – подтолкнуть маршала к резне.
– Не единственный, – заметил я. – Он может спустить на население легион своих марионеток.
Затем я отхлебнул вина, посмотрел на стену, снова отхлебнул, открыл коробку с сигарой, закурил. Посредственный табак, но мне теперь что угодно отдает дерьмом. Во рту – вкус Морока. Наверное, он со мной уже до конца. Я сидел, глядел, курил, пил. От сигары остался куцый окурок.
– …Так это и есть весь твой план? – насмешливо прокаркал ворон. – Напиться и жалеть себя?
– Лучшего у меня пока нет. Может, если выпью достаточно, и появится.
– Галхэрроу, да разрази тебя гром! – заверещала птица.
Ишь, затрепетал, встопорщился. Можно подумать, злится сам старикан Воронья лапа. Того и гляди, кинется.
– Если бы у меня был выбор, я бы сделал капитаном кого угодно, но только не тебя. Мать твою, да меня для того и прислали: найти тебе клятую духами замену. Найти хоть кого с нервами и кулаками, чтоб хотя бы не позорил звание капитана «Черных крыльев». Хозяин не ошибается, но если бы ошибался, клянусь духами, ты бы точно был его гребаной ошибкой.
Придушить пернатую скотину. И когда же ты заткнешься?
– Знаешь, отчего я согласился на предложение твоего хозяина? – осведомился я.
Ворон уставился на меня. Глаза-бусины – будто дыры в темноту.
– Потому что упился вусмерть, и мне было наплевать. Совсем наплевать. Я подрядился служить ему за две гребаные жизни, тех, о ком теперь ничегошеньки не знаю и знать не хочу. У меня тогда не осталось вообще ничего. Я отдал Безымянному все, что он мог соскрести со дна моей бочки. Я взялся за его работу не потому, что я благородный и бескорыстный. Я взялся потому, что я – конченый пьяница.
– О мать твою, да кончай уже упиваться горем, ты, бесхребетный слизняк! – заорал ворон. – Надо же, потерял бабу, потом еще одну, о лютое горе! Если ты продолжишь торчать здесь и пить, чертова куча мужчин потеряет своих женщин. Да вспомни уже, что тебе наказал Воронья лапа! Ты, мать твою, смотришь за Границей, пока он пытается спасти твой гребаный мир. Вставай, дерьмо!
С этими словами ворон совершенно по-птичьему трижды каркнул и вылетел в окно.
Надо сказать, проклятый симулякр задел меня за живое. Но я неделями брел по бескрайним черным пескам, впустил в свое тело кошмарный яд и сам погрузился в кошмар. Я вытерпел, преодолел немыслимое. Но каждый когда-нибудь ломается. Я вынес испепеляющую жару, боль на каждом шагу, я захлебывался черной отравой, в мое тело вошел Морок. Я потерял Эзабет, потом Ненн, а теперь и Валию. Надеяться больше не на что. Если я встречусь с Ненн, я просто не смогу ткнуть в нее железом. Когда к Городу шли Глубинные короли, Эзабет дала мне надежду. А теперь Саравор забрал всех, кого я любил. Даже до того, как я отдал ему часть силы Глубинного короля, Саравор был мне не по зубам. Когда он захотел раздавить меня, то неторопливо отобрал у бестолкового слуги Безымянного все, за что этот слуга держался в жизни, из чего черпал силу. Саравор забрал даже Амайру. О, как я хотел увидеть в разноцветных глазах этого монстра дикий животный страх!
Но сегодня эти мечтания – пустые фантазии усталого отчаявшегося человека.
Близ полудня вернулся Малдон. Он завел во двор запряженную ослом повозку. Там лежало что-то увесистое. Доски скрипели под тяжестью.
– Это именно то, что я думаю? – прислонившись к двери, спросил я.
– Само собой. Но ему нужна куча фоса. Я извел последнюю канистру, чтобы взорвать тех болванов в твоем доме. Без фоса тут просто груда железного лома. Ты представляешь, насколько тяжело раздобыть хотя бы канистру фоса, если ты не спиннер?
– Да, нелегко, – согласился я. – Как ты взгромоздил такую тяжесть на телегу?
– Заплатил местным. Любопытно, что ты не спросил, где я взял повозку.
– Само собой, ты ее украл.
– Чтобы хоть что-то заработало, нужно зарядить канистры, – искусно сменив тему, напомнил Малдон. – Без фоса все бесполезно.
– Ну и ладно, – миролюбиво согласился я и допил последний глоток вина.
Я был тяжело и скверно пьян. В таком состоянии люди поглупее бросаются с кулаками на первого встречного.
– Зато у меня наисквернейшие новости, – объявил я. – У нас кончилось вино.
– Рихальт, хватит! – рявкнул Глек. – Быть жалким и ущемленным – это моя прерогатива. Мать вашу, да я сто раз заслужил право на меланхолию. Хватит на сегодня. А теперь отрывай задницу от стула и пошел доставать мне гребаные канистры!
Но я уже успел набраться так, что малдоновы тирады меня нисколько не затронули. Голос у него стал вовсе детский, тоненький, и пищал он забавно. Хотя честно скажу, что я в общем-то понимал, какое творю дерьмо – но когда зальешь глаза и душу, унижение нипочем. И можно притвориться веселым циником.
– Иди и доставай сам.
– Ты что, и в самом деле решил задрать лапки кверху и скулить, как тебя обидела тетя жизнь, когда вокруг горит гребаный мир?! – пронзительно заорал Глек. – Бедненького отравил Морок, и все, можно забить! Женщину он утратил, скажите на милость! Миру плевать на то, что ты, мать твою, обронил по дороге!
– Кто ты такой, чтобы попрекать меня? Ты сам все сдал и сложил лапки! – огрызнулся я.
– Ты хочешь знать, что потерял я?! Я даже сдохнуть не могу! Я не могу прикоснуться к женщине, и не только потому, что навсегда малолетка. У меня, разрази тебя гром, нет гребаных глаз! Ты четыре года ешь себя поедом из-за пропавшей, так ее перетак, великой любви. А мне вечность торчать в этом изувеченном теле размером в крысу. Да, я хотел покончить с собой, но не получилось, и теперь мы вместе. Еще недавно тебе, трусливый эгоистичный пьянчуга, хотя бы хватило мужества вырезать слова на собственном мясе. Ты посчитал важными эти слова. Мать твою, сейчас для нас самое важное – эти десять канистр фоса! Иди и найди их! Есть б я, разнеси меня кобыла, мог плести фос, если б я только мог вот так щелкнуть пальцами, как раньше, и…
Он щелкнул пальцами – и между ними проскочила крохотная искра. Малдон застыл, разинув рот. Я тоже.
– …Ты только что генерировал фос, – медленно произнес я.
– Не знаю, – растерянно промямлил Глек, в момент забывший гневные речи.
Он защелкал пальцами, но больше ничего не получилось. Я глазел.
Наше увлекательное занятие прервало хлопанье крыльев.
– Скажи мне, что все изменилось, – попросил я ворона. – Скажи, что Давандейн ушла, а Саравор явился и попросил, чтобы его повесили.
– Все в прежнем дерьме, – прокаркала фальшивка. – Но есть и новенькое. Галхэрроу, у Цитадели для тебя персональное послание.
Я нахмурился. Ворон принялся чистить перья, словно послание лично мне на самой Цитадели было чем-то пустяковым, повседневным и ненужным. Я нацепил желтый капюшон, вышел наружу и подошел к перекрестку. Оттуда ясно виднелись неоновые слова на стене. Сначала: «Галхэрроу – здание суда» . Затем они сменились словами: «Тебя – на ребенка». 

36

Такое трудно считать ловушкой. Она подразумевает неожиданность, внезапную обманную атаку. Но меня не заманивали обещанием. Мне просто предложили сделку. Выбор.
Завыло небо Морока. Затем грохнуло – ударили пушки на стенах. Наверное, маршальские войска пошли в атаку. Пушки не били залпами, не сменяли друг друг, а трещали вразнобой. Неопытные пушкари.
Я задумчиво смотрел на кровавые буквы. Взошли только две луны: полная интимно пунцовая зазывающая Риока и успокаивающая густо-синяя убывающая Клада. Солнце клонилось к западу, и небо у горизонта пылало лимонно-оранжевым огнем. Настолько яркого заката я еще не видел.
Луны не просто отражали солнечный свет, они пылали так, что на чистое, без единого облачка небо было трудно смотреть. Даже погода против меня. «Таланты» в Шпиле уже начали работу, их обожженные пальцы уже снуют по станкам, плетут магию света, усталые глаза скрывают толстые окуляры.
Саравор будет там. Когда прольется вдосталь крови и Око Шавады напитается душами, Саравор обратит мощь Шпиля против Ока и получит то, чего хотел. И что тогда? Он оставит нас в покое? Заберет Город себе? Удерет через Морок, искать союза с Глубинными королями? Думаю, по большому счету это все равно. Даже если он и сбежит, Город уничтожат, перебьют людей, и я к тому времени, как Саравор уйдет отсюда, скорее всего, стану трупом.
Я глядел на огненные слова и думал. Если мне предлагают выкупить Амайру собой, значит ли это, что Валия мертва? Я стиснул кулаки. Они задрожали. Вот тебе хитрые схемы и приготовления, сети осведомителей, репутация, даже связь с Безымянным… В конце концов на тебе играют самым простым образом, и ты весь в их руках, потому что не можешь иначе. Мужчина, которому предлагают спасти ребенка. Спасение города, борьба с могучим колдуном, служба Безымянному – да пошло оно. Мне бы спасти сейчас хотя бы одну маленькую жизнь.
И плевать на все остальное.
Я тут один.
Хотя, как всегда, я плачусь себе в жилетку. Я не один. Она сказала мне в Мороке:
«Я встану рядом, я буду твоим щитом – но драться тебе придется самому. Иди и дерись. Я с тобой».
Может, сейчас самое время поверить в чудо? В то, что больше меня и всегда было больше? Черт, так хочется отыскать хоть щепоть надежды и крепко уцепиться за нее. Ведь Эзабет упрямо приходит в мои сны. А в последние дни очень многие видели ее: она указывала на восток, пока я был в Мороке, и стала указывать на запад как раз в то время, когда я поехал к Давандейн. Я молился Эзабет в чернейшие дни, а она тянулась ко мне. Не слишком ли убедительно и обширно для галлюцинации? Может, самое время поверить в нее?
А заодно и проверить, насколько крепка моя вера.
Пусть смилуются над Валенградом духи. А я пойду предлагать свою ничего не стоящую жизнь за Амайру. Она нужна им лишь как приманка для меня. Может, ее и отпустят. В общем, тут и думать не о чем.
– Ты куда? Галхэрроу, не глупи! – прокаркал ворон – но остался сидеть и спокойно глядеть мне вслед.
Пушки Давандейн работали как часы, отбивали барабанную дробь в густеющих сумерках. Легкая артиллерия на стенах – просто баловство в сравнении с наемными командами маршала.
Город штурмовали, но глядя на уличные толпы, сразу и не скажешь. Всех годного к призыву возраста собрали, сунули в руки оружие и отправили на стены, а молодежь и старики вышли из домов, глядели на небо и молились Светлой леди, будто не замечая угрозы. Но голоса и руки дрожали, а неровный, запинающийся выговор изобличал страх.
– Когда она придет? – спросил старик. – Должно быть, уже скоро.
– Великий князь падет на колени, – вдохновенно процитировала девочка-подросток. – Когда она встанет над городом, начнется эпоха нового порядка!
– Я видела ее! – выскочив из дверей, заорала женщина. – Я включила фос-трубки, и она явилась ко мне из света!
Я обошел безумцев и ускорил шаг. Но по всему городу я снова и снова слышал одно и то же. Мужчина встал на ящик и объявлял, что видел Светлую леди всего час назад, и она протягивала к нему руки. Мол, пришло ее время. Никто не хотел выказывать свой страх, выдавать остальным то, что армия у ворот занимает его гораздо сильнее, чем таинственные светлые духи.
Моя вера была сильней их веры.
Я так долго боялся Эзабет. Я думал о том, как подвел ее, о том, кем она посчитала меня, неудачника. Кем она вообще считала меня всю свою жизнь здесь? Мы были вместе меньше, чем горит свеча. Мы были безумны и счастливы, а будущее сулило только страшную смерть. А теперь я готов обменять свою жизнь на жизнь обыкновенного ребенка, уличной сироты. Ну, может, хоть тогда я почувствую, что могу спокойно посмотреть Эзабет в глаза.
Эзабет, будь со мной. Никогда ты не была мне нужна так, как сейчас.
Я шел к смерти, а предательский голосок нашептывал: она ведь понимала, что ты дерьмо, а искала утешения у тебя лишь от одиночества и отчаяния. Я гнал голос прочь. Хорошо бы перед смертью увидеть ее, еще раз взглянуть ей в лицо, такое поразительно красивое, хоть и изуродованное ожогами.
Хозяин паба выкатил на улицу бочку пива и угощал всех прохожих, словно пришествие Светлой леди было поводом для карнавала. Я почти соблазнился, но в последний момент решил воздержаться. Надо держать голову ясной. Само собой, меня прикончат, но не все же в Ордене совсем уж нелюди, пусть и марионетки Саравора. К чему им вредить Амайре, раз уж я сдался? Само собой, сделка аховая, но у меня бывало и хуже.
К тяжелому грохоту пушек добавился визгливый посвист светострелов, хлопанье мушкетов. Солдаты стояли по сторонам улицы, ведущей к суду, вытянулись по стойке «смирно», ружья на плечах. Ишь, почетный караул. Они не пытались схватить меня или остановить.
– Зачем все это? – спросил я у одного.
– Милорд, прошу вас, проследуйте в суд, – ответил он и при том даже и не посмотрел на меня, глядел прямо перед собой.
Из-под его шлема катился пот.
– Кто вам приказал стоять, как идиоты, когда враг штурмует стены?
– Милорд, проследуйте в суд, – повторил солдат.
– Я не лорд, – заметил я.
Он не отреагировал.
Двойная цепочка солдат тянулась до самой двери суда. Наверху стоял и глазел на меня Тьерро. Вот оно, новое обличье, всегда проглядывавшее из-под маски добродушия. Он ненавидел меня отвратительной, лютой ненавистью, с яростью, накаленной сильней, чем горящий трижды плетенный фос. Тьерро чуть не трясло. Он не просто ненавидел, он был воплощенной ненавистью. Тьерро оделся во все белое: белые фехтовальные брюки, длинные белые чулки, белые туфли с золотыми пряжками, белый колет и рубашка с жемчужной вышивкой, ворох белоснежных кружев. Правда, ворот потемнел от пота.
– А вот и ты, – изрек он. – Как все сходится. В последнюю ночь лакей Вороньей лапы увидит, как рождается новая сила.
А, пятнистый колдун решил сразу приветствовать меня, не вмешивая марионетку.
– Саравор, для тебя все свелось, в конце концов, к простой гордыне?
– Не «к простой гордыне», а к силе и власти. Дни Безымянных на исходе. Когда они проиграют битву Глубинным королям, то окажутся на коленях, и ты станешь моим им посланием.
Он вошел в суд.
– Эзабет, не оставляй меня, – прошептал я и пошел следом.
Пол судебного зала сверкал чистотой отполированной мозаики. В зал набились сотни солдат в кирасах из начищенной стали на ядовито-желтых мундирах. Все – с канистрами у пояса, светострелами на плече, по стойке смирно. Солдаты заполнили и галереи над залом, будто зрители на спектакле. Среди них было много тех, кто служил при маршале Венцере – лучших солдат Границы. Само собой, они пришли в Орден, когда тот смог защитить Город от небесного огня. Доказательство веры для них написали огромными яркими буквами в ночном небе. С чего бы им не уверовать?
Тьерро стоял посреди зала и ждал. За ним на мраморном возвышении, будто судья, сидел изуродованный шрамами Свидетель Глаун.
– Я пришел. Освободите ребенка, – объявил я.
Мой голос раскатился по залу, отразился от мрамора.
– Негодяй, говорить будешь, когда спросят! – крикнул Свидетель Глаун.
– Освободите ребенка!
– Покажите ему, – велел Тьерро и щелкнул затянутыми в белое пальцами.
Ввели Валию с Амайрой. Их держали за плечи. У меня подпрыгнуло в груди сердце. Валия держалась гордо, но ее губы и глаз вспухли от синяков. Амайра выглядела перепуганной насмерть. Ну, синяки – это не страшно. Она не пыталась вырываться и драться. Само собой, тут уже бесполезно.
– Я пришел к вам. Теперь отпустите их. У них еще есть время убежать, пока солдаты Давандейн не пришли и не перебили вас всех.
– Молчать! – заорал Глаун.
Вид у него был взъерошенный и дикий, голые руки в порезах. Похоже, он резал себя. Жалкий любитель, не смог написать на собственном мясе хотя бы слово. Бессмысленный фанатик, готовый на что угодно во имя своего безумия.
Саравор снисходительно усмехнулся, будто я, глупец, не понял изысканной остроты.
– Вы слышали? – воззвал он к собравшимся. – Он не верит! Даже после всех знамений находятся те, кто не хочет и не может поверить. Человек перед вами отрицает пришествие нового бога, и совершает убийства, чтобы не допустить воцарения нового порядка. Вы – избранные, должные наблюдать и запечатлевать в памяти вознесение нового вождя. Вслед за правосудием свершится рок – здесь и сейчас!
Солдаты радостно загомонили. Несчастные болваны. Они не заметили злой издевки в голосе своего предводителя, ставшего безвольной марионеткой.
Я посмотрел в полные ужаса глаза Амайры и медленно кивнул. Она стиснула зубы, кивнула в ответ.
– Будь со мной, – прошептал я.
Толпа охнула. Я посмотрел вверх, и успел увидеть то, что видели они – призрак из света. Я моргнул. И с закрытыми глазами я видел ее, окутанную пламенем.
– Она грядет! Она близко! – взвыли в толпе.
– Во имя ее правосудия, он должен умереть!
– Она указала на него!
Но она не указывала, просто явилась с вытянутой рукой.
Солдаты застучали прикладами по полу – мерный, сухой грохот. Тьерро взмахнул руками, призывая к тишине, и солдаты послушно умолкли. Они не замечали мрака в его глазах, кровавых пятен на белках.
– Видишь, Галхэрроу? Леди явилась, чтобы возвестить новую эру! Безымянные склонят колени, и твоя смерть станет посланием для них. Ты умрешь здесь, в средоточии их мощи, во дворце их правосудия, и они узнают: грядет новый порядок! Их дни миновали.
Тьерро прервала новая вспышка света, уже на галерее – новое видение Светлой леди. Затем еще одно, и еще, мгновенные проблески света.
– Высокий свидетель! Пришествие близко, настало время! – провозгласил Глаун.
Амайру вывели вперед, солдат приставил нож к ее горлу. Она посмотрела на меня. Бедная моя Амайра, сирота Осады, просто ребенок, обычная девочка, приклеивавшая стихи под столом, чтобы, если придется умирать, в свой последний момент видеть хоть что-то красивое.
– Саравор, ты глупец, – сказал я. – Для тебя все это – лишь игра. Ты никогда не понимал того, что настоящая сила и власть не стоят над всеми. Они стоят рядом с людьми, вместе с ними. Эти люди заслуживают большего, чем твое коварство и ложь. Ты предложил сделку – я пришел. Так прикажи теперь своему солдату отпустить мою дочь. Иначе, клянусь всеми черными духами ада, я перебью вас всех к гребаной матери.
Тьерро удивленно посмотрел на меня.
– Но она не твоя дочь. Она – ублюдок откуда-то с южных оазисов. Ты подобрал ее среди руин. Это же всем очевидно.
– Ты не можешь понять, потому что в твоей тупой голове это понимание не вмещается. Вот это уж и в самом деле очевидно.
Чтобы отмерить время, я стал считать биения сердца. Семь, восемь. Десять.
– Ты не приказал им отпустить девочку, – наконец произнес я. – Приготовься умереть.
Солдаты опять заохали – снова явилась Светлая леди. Полыхнул свет, солдат отшатнулся, схватился за обожженную руку. Его одежда задымилась.
– Леди приходит, ибо правосудие открывает ей дорогу! Высокий свидетель, убейте его! – вскричал Глаун.
– Эзабет, будь со мной, – прошептал я, расправил плечи, плюнул на пол и выдернул меч.
Я направил его на Тьерро.
– Ох, Галхэрроу, ты никак решил броситься на меня в одиночку? – презрительно выговорил тот.
– Саравор, ты всегда окружал себя послушными куклами, и потому ты всегда один. А я – нет. Светлая леди пришла не к тебе. Она здесь ради меня.
Я пошел на него.
– Воронья лапа, слушай! – произнес Саравор, и его голос раскатился по залу. – Этот ничтожный – лишь начало. Я сотру все твое в порошок, изгоню даже память о тебе из мира.
Передо мной вспыхнул свет. Полыхнули канистры у пояса Тьерро, послали волну фоса, прошедшую через тело, проступившую сиянием на коже. Одежда задымилась. Солдаты радостно заорали, и тогда Тьерро выплеснул в меня волну мощи в ослепительной белой вспышке.
А я даже не вздрогнул.
Волна встала за пять футов от меня, обдала жаром. В воздухе завихрился фос. Молнии хлестали во все стороны, вихрь света ревел, и в его середине вдруг вспыхнула – и явилась – она.
Эзабет.
Светлая леди.
Мой щит.
Могучая и величественная, всего пяти футов ростом – но больше любого гиганта. Вокруг ее ног вихрилось пламя. Она становилась все ярче – полупрозрачная, раскаленная – а послушный Саравору Тьерро лил все больше фоса.
– Леди! – закричал Глаун.
Заголосили ликующие солдаты. По Эзабет пробежала дрожь, будто круги по воде. Все же она – лишь призрак, и так далеко от меня…
– Рихальт, я не могу защищать тебя вечно. Беги, – прошептала она, но ее шепот отдался в моем рассудке грохотом пушечного залпа.
– Я никогда не убегу от тебя.
В ее глазах плясала боль. Эзабет отчаянно протискивалась в этот мир. Да, она уж точно не была безумным колдуном, желающим любой ценой сделаться богом. Все эти годы она собирала силы для великой цели. Светлый орден видел ее метания и считал, что она жаждет правосудия, или указывает на врагов, или еще что-нибудь в этом же роде. Но Эзабет – не бог, а простая женщина, и чего она могла хотеть, чего добивалась все эти годы? Для чего собирала силы? Уж точно не для мистического перерождения.
Хотя ответ очевиден.
Она протянула ко мне руку.
– Как он это делает? – спросил встревоженный Глаун.
– Свидетель, вы хотели, чтобы кто-нибудь спас вас. Но никакой бог к вам не спустится и не поможет. Люди должны помогать себе сами.
С этими словами я сунул руку в пылающий свет, в стену между мирами: нашим, плотным и телесным, с кровью, железом и небом, и миром Эзабет, сотканным из света и магии, снов и духов. Мужчина из плоти и крови не может войти в мир света, ушедшая в него женщина не может вернуться. Но я насквозь пропитался ядом Морока и его магией, страшным порождением Вороньей лапы, крошечная часть его силы вошла в меня, ее будто гвоздями вколотило в мои кости и мозг. Я перестал быть человеком, но не сделался духом, я умалился и возвысился – и накаленное отчаянием колдовство во мне пробило дорогу между мирами.
Наши пальцы соприкоснулись.
Раздался оглушительный рев и грохот, словно в один миг обвалились все на свете соборы и империи, и рассыпались самые законы мироздания, вытесанные на костях земли.
У Тьерро кончился фос, а призрак по-прежнему сиял свирепым золотым огнем. В глазах Эзабет была боль – но и несказанное, неописуемое торжество. Свет облекался в плоть!
Саравор-Тьерро отшатнулся, осел на пол. Он швырнул в меня все без остатка, но Эзабет с легкостью поглотила его чары и мощь.
– Не может быть, – простонал он. – Она же ноль, пустышка. Ты ведь сам сказал! Она всего лишь мертвый спиннер.
Впервые я услышал в голосе Саравора страх. Но дотянуться до Эзабет стоило многого и мне. Я упал на колени. Меня жгло ее пламя.
Валия извернулась, ударила стражника в пах, а когда тот согнулся, схватила за руку солдата, приставившего нож к горлу Амайры. Тот ударил, Валия полетела на пол, но Амайра тут же помчалась ко мне, обняла, вцепилась, будто я мог заслонить и защитить ее.
– Вас всех обманули, – произнесла Эзабет.
Ее голос вовсе не походил на женский, был пустым, могучим и гулким и казался лязгом металла – голос существа, намного превосходящего человека. Вокруг из сотен глаз закапала кровь. Саравор взял под контроль свою армию латаных людей.
– Я не ваш спаситель, – объявила солдатам и фанатикам Светлого ордена Светлая леди. – Я – вышедшая из света. Я и есть сам свет.
– Убейте их! – завизжал Тьерро. – Огонь!
– Высокий свидетель, но это Светлая леди, – пробормотал совершенно сбитый с толку свидетель Глаун.
Марионетки Саравора одновременно подняли светострелы, которыми за минуту до того колотили об пол, взвели, и воздух наполнился тоненьким визгом: фос потек из канистр в запальные камеры. На меня посмотрело полтысячи дул.
– Беги, – сказал я девочке.
– Нет! – крикнула Амайра. – Оставьте его в покое!
Тут не убежишь и не уклонишься. Я попытался улыбнуться Амайре. Да, в конце концов я прогадал, как ни крути.
– Целься! – скомандовал Тьерро.
– Беги! – крикнул я Амайре.
Затем попытался оттолкнуть ее, но она крепко вцепилась в меня, и мне не хватило духу оторвать ее силой.
Солдаты прицелились.
Я развернулся вместе с Амайрой спиной к Глауну, нагнулся, заслонил девочку. Жалкий толстый кусок мяса – вот и вся защита, которую я смог дать ей.
– Огонь!
Вокруг загрохотало.

37

Наверное, они все начали с того, что уверовали. Наверное, они все хотели увидеть, как в наш мир приходит Светлая леди. В конце концов они узрели заветный исполненный света силуэт. И он стал последним, что они увидели после того, как нажали на спусковые крючки. Может, первый нажавший и успел испытать блаженство за короткое мгновение до того, как взрыв разнес его в клочки. Второй нажавший, возможно, тоже успел. Но третий, десятый и все прочие, ослепленные вспышками, наверняка уже не успели ничего. Пять сотен светострелов детонировали один за другим.
Затряслись стены, зал наполнился грохотом взрывов и краткими, в доли секунды пронзительными вскриками. Разлетались обломки взорвавшихся канистр, с обваливающихся галерей посыпались тела. Взрывы поразили и не нажавших на спуск. Падающие люди убивали тех, кто стоял внизу, и сами разбивались насмерть.
Я стоял среди сотен взрывов, окруженный стеной огня, но чудесным образом оставался невредимым, хотя солдаты Ордена погибали сотнями. Я закрыл глаза, чтобы не ослепнуть, а когда открыл их, подумал, что умер.
Я не видел обваливающихся галерей, не слышал крика сгорающих заживо. Передо мной в огненном ореоле стояла Эзабет.
Градом покатились слезы. Стоя на коленях, я был почти вровень с ней. Я потянулся к ней, пополз, но стена между мирами была прочной, а у меня не осталось сил проломить ее снова.
– Вернись ко мне, – прохрипел я.
– Рихальт, – сказала Эзабет, и мое сердце подскочило к самой глотке.
Ее голос словно долетал из огромного стального туннеля, странный и мощный, но безошибочно ее, Эзабет, голос. Она пришла.
– Ты здесь…
Нет. Я видел сквозь ее тело очертания стен, обломки и трупы. Она всего лишь сотканный из света призрак.
– Рихальт, у меня мало времени, – с горечью произнесла она. – Мне потребовались годы, чтобы собрать силы и прикоснуться к тебе.
– Мне так жаль, что я не смог спасти тебя, так жаль…
Мостик между галереями с грохотом обвалился на пол, разбился вдребезги.
– Рихальт, – произнесла она, и меня будто проткнуло раскаленной иглой, – я всегда сама выбирала свой путь. Никто не выбирал за меня. Мне жаль, что тебе так больно – но у меня совсем немного времени.
Это мне больно? Разве я сгорел в свете?
– Пожалуйста, останься! – взмолился я.
– Я теперь заключена в свет и стала его частью. Даже мощи Машины не хватит для того, чтобы обратить вспять сделанное мной. Но сегодня парад лун и солнечная вспышка – и потому у меня появилось несколько минут в этом мире.
Светлый призрак замерцал, содрогнулся и чуть померк, но тут же принял прежнюю форму.
– Это невыносимо, – промямлил я.
– Я вынесла. Должен вынести и ты.
– Я люблю тебя, – признался я в отчаянии.
– Я тоже тебя люблю.
В глазах помутилось от слез, но даже и так я заметил поднимающиеся от нее струйки дыма.
– Рихальт, тебе нужно идти отсюда и остановить серых детей Саравора. Если не сумеешь – значит все наши усилия и жертвы окажутся напрасными.
– Как же мне их остановить?
Женщина-призрак поморщилась, стиснула полупрозрачные кулаки – такой простой человеческий жест существа, целиком состоящего из мерцающего золотого и синего света.
– Ты же сдерживаешь огонь, ты не хочешь показывать его мне, – прошептал я.
– Слушай меня! – в голосе Эзабет лязгнула сталь. – Я старалась собрать силу для того, чтобы остановить серых детей, но даже сейчас я слишком слаба в этом мире. Я не могу победить Саравора, но могу спасти тебя. Рихальт, встань против него вместо меня. Если он сумеет разрушить Око, то сделается подобием Глубинных королей. Ты единственный, кому я могу доверять. Ты не сможешь остановить войну. Но Саравор – пока еще не бессмертный…
Она поперхнулась, умолкла. От нее кольцами вился дым, и его становилось все больше, словно она была из высушенного дерева, лежащего на тлеющих углях.
– Как ты можешь это терпеть? – спросил я.
– Потому что ты еще думаешь обо мне, – сказала она, и на ее удивительном лице во всполохах света я увидел печаль и приязнь. – Я же знаю: сколько бы тебе это ни стоило, ты всегда будешь искать меня, способ вытащить меня отсюда, пусть для этого и нужно выбить двери преисподней. Тебя не остановит никто и ничто. Ты же мой Рихальт Галхэрроу.
Ее пальцы потянулись к моей щеке, но обожгли ее, даже не коснувшись. Они были жарче орудийного ствола после залпа, но я даже не содрогнулся. Я накрыл их ладонью. Она прошла их насквозь – но взорвалась обжигающей болью, и все мое нутро будто скрутило, затрясло. Магия Морока пыталась изгнать чужеродное. Языки пламени лизнули ее плечи и ладони, затем ее лицо. К щеке будто приложили раскаленную головню, но я не хотел, чтобы эта боль уходила. Если это все, что осталось от Эзабет в моем мире, то пусть. Я вытерплю.
– Если мне придется расколоть небо и раздробить землю, с корнем выдрать горы и утопить их в гребаных океанах, если потребуется сотня лет – я все равно найду тебя и верну, – поклялся я перед статуями Справедливости и Милосердия.
Я уже не видел лица Эзабет. Пламя закрыло ее целиком. Но мне показалось, я различил ее последние слова:
«Я ЗНАЮ».
А потом она исчезла.

38

Грудь Тьерро вспороло осколками канистр, обнажились почерневшие легкие. От них исходил тяжелый гнилой смрад. Такое уже не скроешь и ванной одеколона.
Прощай, старый приятель. Ты не был плохим человеком.
– Она настоящая, – прохрипел свидетель Глаун.
Он лежал у судейской трибуны и выглядел очень скверно.
Валия спряталась за юбками статуи Духа милосердия, и, как ни странно, подле нее совсем не падали обломки. Похоже, Валию ее спасение поразило не меньше, чем меня. Вряд ли среди взрывов ее защитила простая слепая удача. Бледная от испуга, она нерешительно кивнула мне, я кивнул в ответ – и тут на меня бросилось тоненькое, по-паучьи цепкое существо, едва не сбившее меня с ног. Амайру густо покрывали сажа и пыль. Я осмотрел ее на предмет увечий, не обнаружил их и прижал ее к себе так сильно, что Амайра замолотила меня кулаками по спине – требовала выпустить, чтоб я, такой-эдакий, не задушил ее.
– Ты пришел за мной! Ты пришел, – выдохнула она и залилась слезами.
Я смолчал, потому что слова застряли в глотке, и снова прижал Амайру к себе, но уже чуть слабее.
– …Ну я ж тебе пообещал, – наконец просипел я.
Амайра прижалась крепче.
– Это же была она, на самом деле она, – с усилием выговорил Свидетель Глаун.
Деревянная балка с галереи проткнула его насквозь. Он истекал кровью. Кровь пузырилась на губах. Я отцепился от Амайры, подошел к Свидетелю и уселся рядом на ступенях.
– Да, это она, – подтвердил я.
– Это не иллюзия. Не трюк фокусника.
Должно быть, Свидетеля терзала лютая боль, но на его лице было без малого благоговение. Я взял его руку в свою. Его пальцы совсем лишились сил, но он все же сумел чуть согнуть их, коснуться моей ладони.
– Не иллюзия, – подтвердил я.
– Она была настоящей женщиной?
– Когда-то ее звали Эзабет Танза. Она спасла Валенград и дорого заплатила за это. Но она – не бог. И никогда не хотела им стать. Это было бы слишком мелко для нее.
– Она… великолепна, – выдавил из себя Глаун и поперхнулся кровью, закашлялся.
Кровь запузырилась на губах. Он по-настоящему верил в Светлую леди – может, единственный из всех орденских главарей. И он умирал. Вся его вина была в том, что он оказался глупцом – но все мы по-своему глупцы.
– Видел бы ты ее живой.
– Мы видели только то, что хотели видеть. А я так хотел! Мы все время считали, что она приходит к нам.
Он попытался рассмеяться – зря. Его скрутило от боли. Умирающим не стоит насмехаться над собой.
– Мы ошибались. Она приходила к тебе.
– Она всегда удивляла и меня.
Все-таки, смерть – поразительный абсурд. Он смеялся, пока не умер.
Полуживая от страха и радости Валия пробралась к нам, опустилась на колени и закрыла Свидетелю глаза. Мы бессмысленно и понимающе посмотрели друг на друга, я положил руку ей на плечо, она закрыла глаза, бесконечно довольная тем, что может просто дышать и жить.
– Капитан-сэр, что нам делать теперь? – спросила Амайра.
Я медленно выдохнул, посмотрел на ней. Что же, она заслужила ответ.
– Теперь мы убьем колдуна, – сказал я.

* * *

Большие пушки умолкли, слышалась только частая пальба из мушкетов, перемежаемая вытьем светострелов. Она уже доносилась не только от стен. Войска Давандейн вступили в город и начали прорубаться сквозь улицы. Око Шавады наверняка уже вдосталь напиталось душами и приготовило пятнистому ублюдку желанную победу.
Настроение среди горожан отчетливо изменилось. Они не ожидали настолько быстрого падения ворот и теперь боялись за себя и родных.
– Мой парень-то совсем малолетка, чуть ружье держит, – сокрушалась заботливая мамаша.
– Я был уверен в том, что она появится. Где же она? – пробормотал отец семейства с выводком ребятишек, цеплявшихся за ноги.
– Моей старухе следовало уйти в отставку уже много лет назад, – согласился его сосед.
Они все уже сняли капюшоны. Восторг и благолепие куда-то подевались, туманные обещания Высоких свидетелей стали далеким миражом, а вот предчувствие нехороших людей с острым железом быстро превращалось в предвидение близкого будущего. Многие еще оставались на улицах, но страх быстро сгущался. У западной стены горело – наверное, залетело шальное ядро или взорвался светострел, – но никто не спешил тушить. Пожарные или разбежались, или взяли в руки оружие. Похоже, Давандейн останется править лишь кучей трупов, заваленных пеплом.
Я положил руку Валии на плечо, она помогла мне идти. У меня болело в дюжине мест, ныл ожог на щеке, жутко донимала старая рана в ноге. Кто-то пытался помочь нам, но я отмахнулся. В конце концов мы отыскали лошадей и остаток пути до убежища Малдона проделали верхом.
– Как ты его остановишь? – спросила Валия.
– Еще не знаю. Если ничего другого не сработает, попробую отрубить голову.
– Капитан-сэр, это не очень хороший план, – заметила Амайра.
– Когда мы приедем к дому Глека, останешься там до тех пор, пока все не закончится.
– Раньше я уже пряталась. Это ни помогло никому. Даже мне, – сказала Амайра.

* * *

– Надо же, я только вчера думал, что ты выглядишь хуже некуда, – заметил открывший дверь Глек.
– Уж поверь, могло быть и хуже, – сказал я.
– А, так ты их уделал, – заключил он и криво ухмыльнулся Амайре.
Кажется, она ему нравилась.
– Я тебя ненавижу, – буркнула девочка.
Я позволил им вычистить ожог на моем лице дешевым виски. Я не ощущал половины пальцев на правой руке. Ну, я пытался проткнуть ими дыру между мирами. Но они еще сгибались, и это было здорово. Остаток виски я выпил. Руки еще дрожали от Морока, виски расплескивался и тек по подбородку.
– Удивительно, как ты еще держишься на ногах, – заметил штопающий меня Малдон.
– Из твоих уст это особенно лестный комплимент, – сообщил я безглазому уроду со сквозной дырой в черепе.
Захлопало, закаркало, и явился ворон, очевидно, удивленный моим выживанием. И ведь непонятно, почему. Гребаная тварь всегда и везде могла меня отыскать и уж точно сразу узнала бы о моей безвременной кончине.
– Солдаты Давандейн на улицах, и убивают практически всех, кого завидят, – прокаркала фальшивая тварь. – Но они наемники и не торопятся. Грабят всласть. Светлый орден отступил к баррикадам вдоль Тайм-стрит и Второй. Ломать их придется долго, но когда сломают, начнется бойня.
– Похоже, стража Светлого ордена так и не превратилась в настоящих солдат, – сказала Валия, принявшая говорящую птицу как одну из уже привычных странностей этой ночи.
Ну да, в сравнении с явлением Эзабет, говорящий ворон – сущие пустяки.
– Они никчемные, как и их пукалки, – прохрипел ворон. – Те взрываются, перебили массу своего же народу. Кошмар. Лучшие люди генерала Коски медленно отступают к Цитадели, но Свидетель Валенсия собрала на площади у Шпиля несколько тысяч орденских фанатиков и приготовилась героически умирать.
Надо же, взорвались и перебили, и потому кошмар. Эх, мало ты, ворон, повидал.
– Орденские вояки у Шпиля, потому что на Шпиле сейчас Саравор, – указал я. – Ему нужно открыть Око именно там.
– Тогда пойдем туда и убьем его, – заметил Дантри, приковылявший в комнату на костылях.
Он страшно выглядел и смердел гнилью.
– Даже если пробиться через солдат, Саравора не возьмешь просто так.
– Его и не потребуется убивать, – указала Амайра. – Чтобы обезвредить дракона, достаточно подрезать ему крылья.
– Ты это о чем? – осведомился я.
– О «талантах» в Шпиле. О тех, кто там прядет свет. Если они не смогут прясть, Саравор не получит энергии.
Повисло молчание.
– …В смысле, ты предлагаешь убить «талантов»? – осведомился я.
Амайра дерзко уставилась на меня. Ворон радостно прокаркал, что она права. Я посмотрел на Малдона, на Дантри. Дантри обреченно пожал плечами – мол, а что еще? Валия молчала. Она едва держалась на ногах, но по-прежнему тщательно проверяла наш небогатый арсенал: остро ли лезвие, заряжены ли пистолеты. Пусть работы всего на пшик – но ведь ее надо сделать. Ох, Валия…
– Даже если бы у меня было оружие, чтобы туда пробиться…
– У тебя есть оружие, – перебил Глек.
– Даже если так, мы опоздали, – указал я. – Они плетут свет уже многие часы. Запаса хватит. Амайра, нам не стоит опускаться до того, что сделал бы Саравор.
– Ну ладно, не надо «талантов». Как насчет сломать механизмы? – сказала Амайра.
– Да, Железное Солнце, – подтвердил Дантри. – Энергия хранится там. Нужно уничтожить хранилище прежде, чем Саравор использует ее.
– И как мне это сделать?
– Я могу соорудить фос-гранату, – предложил Малдон. – Может, и сработает. Я использовал такую, когда в мой подвал явились гости. В Железное Солнце течет чертова уйма силы. Чтобы взорвать все, много не надо.
– Из чего ты ее соорудишь? – осведомился я.
– Из канистры. Дело на несколько минут.
– Отлично. У меня их целая груда. Они в сумках на коне. Но мне еще нужно пробиться через солдат.
Малдон ухмыльнулся так безмятежно, с такой радостной простодушной жестокостью, что мне сразу подумалось: слишком он долго пробыл в «малышах».
Потом он тряхнул головой и захохотал.

* * *

Чтобы подготовиться, нам потребовался почти час. Малдон долго подкручивал болты и гайки. Старые парадные доспехи несколько лет пылились у меня дома. Я и не планировал хоть когда-нибудь надеть их. Они сейчас только для парадов. Но их старая сталь отменного качества, сами по себе доспехи – шедевр. Правда, Малдон сделал их совершенно неподъемными – они стали весить больше меня – и прикрутил к заднице канистры с фосом. Таскать подобное на себе было бы немыслимо, но Глек устроил какие-то шарниры на суставах, цилиндры со штоками и прочие хитрости, отчего эта непомерная груда металла все-таки могла двигаться со мной внутри. Когда я поднял руку, отчетливо зашипело – фос помогал шевелиться.
Я попробовал двинуться и так, и сяк, и в конце концов заключил:
– Не могу я в ней нормально ходить, и драться тоже. Слишком тяжело.
– Ну да, – подтвердил Малдон, и они вместе с Дантри прикрутили мне на голову шлем.
Чертова глухая штука с крошечной прорезью для глаз, и намертво прикреплена к нагрудной пластине, будто в турнирных доспехах. Я глухие шлемы ненавижу. В них жарко, кожаная подкладка глушит звуки, ни черта не видать. Никакого бокового зрения, хочешь глянуть направо или налево – поворачивайся всем телом.
– Но эти доспехи не для того, чтобы ты лез драться врукопашную, – добавил Глек. – Они защитят тебя, только и всего. Кстати, я добавил на них контуры, излучающие слабое отталкивающее поле. Так что постарайся раньше времени не трогать вот этот рычаг. Если дернешь за него, болты выскочат, доспехи развалятся, и ты станешь открытой мишенью – чего лично я бы не рекомендовал.
Затем Малдон понес что-то непонятное про магнетизм, точки перкуссии и парадокс отдачи.
Захлопали крылья, и явился ворон. Скотина уселась прямо мне на макушку. И головы ведь не повернуть, чтобы стряхнуть ублюдка.
– Железное Солнце зарядится через час, а солдаты Давандейн только что прорвали баррикаду на Тайм-стрит, – доложила фальшивая птица.
– Прорыв сдержали? – спросил я, хотя уже знал ответ.
– Не-а, – радостно прокаркал ворон.
Лязгая, я взобрался на повозку, на которой Малдон привез свое творение. Не хватало еще ковылять в скорлупе до самого Шпиля. Валия протянула мне пару пистолетов, потом глянула на машину Малдона, сунула пистолеты себе за пояс и приложила ладонь к моему забралу.
– Рихальт, крепись. Теперь все зависит только от тебя. Попытайся вернуться живым.
Я поднял забрало и понаблюдал за тем, как она торопливо идет через двор.
– Я хочу с вами. Я помогу, – сказала Амайра.
– Оставайся с Валией и спрячься хорошенько. Если я не вернусь…
– Вы вернетесь. Обязательно.
– Хорошо. Я вернусь, – пообещал я, опустил забрало и отвернулся.
Дантри уселся на козлы, Малдон – рядом со мной, подвинчивать болты и гайки, проверять механизмы на суставах. Мы ехали молча – а о чем тут еще говорить?
Само собой, они боялись за меня. А мой страх сгорел где-то в Мороке, в пламени Эзабет, под светострелами солдат Терро. Я всерьез собрался надрать Саравору задницу. Дьяволы или не дьяволы, Глубинные ли короли или Безымянные, плевать. «Черные крылья» идут платить по счетам.
Пик Шпиля светился в пурпурном небе. То, что я собираюсь сделать, на руку Саравору. Что ж, будем надеяться на то, что ему пока еще мало душ.

* * *

Саравор разместил у Шпиля своих самых доверенных бойцов. Они разобрали дома на узких улочках вокруг, оставили только подход со стороны Рейн-бульвара. Солдаты были в стальных кирасах поверх желтых камзолов, на стальных касках желтые капюшоны. Эти ублюдки стояли плотными рядами, сотни и тысячи марионеток с мушкетами и алебардами на плечах. Тут уж никакого святого оружия и молитв. Все под прямым контролем Саравора: безмолвные, бесстрастные, с остекленелыми глазами, ставшие прямым продолжение колдовской воли украденные души, готовые броситься в топку ради амбиций своего хозяина. Молилась лишь Свидетель Валентия, отчего-то безразличная к молчанию своего стада и полному равнодушию на лицах солдат-марионеток. Хотя лица могли быть на самом деле не их.
Я стащился с повозки, тяжко лязгнул о мостовую. Под ступнями раскрошилась брусчатка. Затем я поднял с повозки малдонову машину. Без помощи механизмов я бы не смог ее даже сдвинуть. Заработали шарниры на фосе, цилиндры выпустили завитки светящегося дыма – отработанного света. Под шипение приводов я шагнул вперед, тяжко припечатал стопой камень.
– Рихальт, удачи, – пожелал Дантри.
– Убирайтесь отсюда.
– Запомни: эта штука обязательно взорвется! – проорал Малдон, и телега укатила прочь.
Лязг  – и я на шаг ближе к солдатам. Лязг  – и меня заметили. Лязг  – и они в сотне футов от меня, выстроились ровными шеренгами перед Шпилем.
Теперь все глядели на меня. Свидетель перестала молиться, обернулась, увидела меня и замерла в нерешительности. Я был облачен с головы до ног в черно-золотую сталь, а на моем левой плече висела на ремнях машина. Наверняка Свидетель в жизни не видела ничего похожего на такое оружие. А на спине у меня висел ящик, полный свинцовых шаров. Десять тысяч мушкетных пуль! Даже со всей машинерией Глека я мог переставлять ноги лишь раз в пару секунд.
Лязг. 
– Опустите это… чем бы это ни было, опустите! – крикнула Свидетель.
Ее голос казался приглушенным и бесцветным.
Лязг. 
Да, сейчас начнется.
– Стоп! – крикнула Свидетель, увидела, что я не обращаю внимания, и добавила: – По моему приказу – пли!
Одна моя рука лежала на рычаге наведения, вторая опустилась на рычаг, включающий машину. Ожил движок, завизжал фос. Малдон сказал, что такой же механизм крутит проекторы силы на вершине Цитадели. Выдумка Ноля. Первоклассная технология убийства. Завертелись посаженные на единую ось восемь стволов, короткими статическими разрядами затрещал фос.
Мне сказали, что пробиться к Саравору может лишь целая армия. Малдон превратил меня в нее.
Движок завыл. Поскакали золотистые и голубые разряды. Мимо пролетело с десяток мушкетных пуль. Еще с десяток врезалось в мою броню – и отскочило.
Я взревел и нажал на спуск.

39

Если дать Глеку Малдону достаточно денег, времени и помощников, он попросту от злости и скуки непременно изобретет оружие, способное подчистую смести человечество с лица земли. То есть Глеку Малдону нельзя давать достаточно времени, денег и помощников. И уж точно не стоит давать результат его работы мне.
Мушкет – мощное оружие. Он убивает за сотню шагов, устрашающе грохочет и требует всего лишь умения направить ствол в нужную сторону. Но мушкет бесполезен в те двадцать-тридцать секунд, которые требуются на его заряжание. Вертушка Малдона имела все достоинства мушкета и не имела его недостатков.
Она выплевывала сотни свинцовых шаров в минуту.
Марионетки разлетались на части под ураганом свинца. Дикий свинцовый ливень пропахал ступени Шпиля, выбил каменный град. Мерный грохот машины заполнил пространство, заглушил крики, трескотню мушкетов. Несчастные пытались отстреливаться. Мой свинец продирал кровавые дыры в доспехах и плоти под ними, опрокидывал, разрубал пополам. В меня будто швыряли булыжниками, но укрепленная фосом сталь держала, и я был словно волк среди мышей.
Лязг. 
Я ступаю вперед. Теперь мне легче, много пуль растрачено. Но пока всякий раз, когда я касаюсь касаюсь рычага, машина послушно выплевывает пулю за пулей. Я топаю быстрее, лихорадочно работают шарниры. Лязг, лязг, лязг. 
Я иду к Шпилю и раздаю смерть направо и налево. Целиться не нужно – поверни машину в нужную сторону и наблюдай, как мир разваливается на части. Я кошу армию марионеток, будто фермер спелую рожь, и с гораздо меньшими усилиями.
Стрелки засели за баррикадой из неотесанного камня. Они осыпали меня пулями. Одна ударилась о забрало шлема. Я пошатнулся и заметил, что моя машина подозрительно завыла. Я повернул ее в сторону баррикады, и та рассыпалась вместе со стрелками. По мне лупили со всех сторон. Левая рука вдруг онемела – отказали шарниры. Я развернулся в сторону снайпера, испортившего мне руку, и уничтожил его вместе со всеми, кто оказался рядом. Ногам стало трудней двигаться, поскакали дикие, бесконтрольные разряды фоса, от непрестанно грохочущей машины пошла волна жара. Мои доспехи разогревались, и я взмок от пота.
Все, мое время подошло к концу.
Свидетеля Валентию я подстрелил одной из первых. Но когда я лязгал по ступеням к двери в Шпиль, то заметил, что Свидетель еще жива, хоть ей и оторвало обе ноги. Она хлестнула меня разрядом, я зашатался и свалился бы, если бы не вес брони. Я развернул стволы и превратил в крошево и ее, и ступени под ней. Поднялось облако каменной пыли.
Машина завыла громче и тоньше, затем завизжала.
Все, пора. Площадь была усыпана кусками мяса, мертвыми и умирающими людьми, но там еще остались способные сражаться, а мои доспехи уже отказывали. Я направил машину в сторону выживших, выдал хороший залп, но грохот и треск быстро утихли. Стволы крутились впустую. Я издержал свой десятитысячный запас.
Из стволов вился дым, валил клубами из шарниров моих помятых, избитых доспехов. К стали было не притронуться. Я уже начал вариться заживо. Из машины во все стороны летели искры. Уцелевшие защитники Саравора поняли, что из раскаленных докрасна стволов уже ничего не вылетит, схватились за алебарды и кинулись ко мне. Я заорал, выдернул ленту подачи с машины Глека, швырнул машину на ступени, а сам затопал в Шпиль.
На каменном полу разлился пурпурный свет. «Таланты» сидели, прислонившись к станкам. «Таланты» были прикованы к ним цепями – и мертвы. Бедняг заставили работать до тех пор, пока Железное Солнце не зарядилось полностью, а затем им аккуратно и тщательно перерезали глотки. Саравор собрал необходимую энергию, и позаботился о том, чтобы ее не собрал никто другой.
Его куклы бежали ко мне и к лежащей на ступеньках машине Малдона. Та визжала так пронзительно, что мне даже в глухом шлеме закладывало уши. Я схватился за створки огромных дверей, надавил плечом. Цилиндры завыли, доспехи плюнули дымом, зашипела сжигаемая кожа – доведенный до предела фос-механизм начал поддаваться. Но и двери заскрежетали по полу, наконец закрылись с тяжким грохотом. Шатаясь, я побрел к станкам, стал посреди их рядов и принялся драть застежки и пряжки, пока народ снаружи налегал на дверь. Доспехи варили меня заживо. Я вытащил нож и принялся рубить кожу, попробовал отодрать болты шлема. Пальцы жгло даже сквозь перчатки. Я наполовину справился со шлемом, когда снаружи тяжко бухнуло – словно выстрелила огромная пушка. Великий Шпиль задрожал, сверху посыпалась пыль. Дверь потрескалась, куски посыпались внутрь.
И ничего.
Никаких голосов, из дыры лезут только ленивые клубы дыма и пара, да слышится потрескивание фоса. Мои доспехи шипели и трещали. Высвобождавший из доспехов рычаг отстрелили, остался лишь обрубок. Я колотил по нему до тех пор, пока болты не вылетели в струях пара и с меня не обвалилась груда разогретого металла. С моей обожженной одежды валил пар, кожу словно обдали кипятком.
Я уселся на пол и попытался отдышаться. Старая рана от копья в ноге пульсировала болью. Я кое-как вылез из пропотевшего насквозь стеганого подлатника и оставил его рядом с дымящей броней. А ее всю усеивали круглые вмятины. Ох ты, мать твою, как по мне лупили. Все-таки, Малдон – чертов гребаный гений.
Ну все, теперь работать самому.
В кармане лежала фос-граната, переделанная из контейнера для светострела. Если выдернуть проволочную чеку, будет несколько секунд для того, чтобы убраться подальше. Затем полыхнет фос, и, будем надеяться, от него лопнет Железное Солнце. А если Саравор окажется по соседству, возможно, лопнет и он.
В Шпиле было очень тихо. Наверное, Саравор не рассчитывал, что кто-то сможет пройти сквозь его мертвоглазый легион. Я болезненно закашлялся в дыму, а потом сообразил, что задыхаюсь не от дыма. Из легких лезла черная слизь Морока, густая, как смола. Когда я выкашлял все, что смог, легкие словно ободрали крошеным стеклом. Слизь парила и пузырилась на ступеньках. Вот дерьмо. Но сейчас не время думать про него. Я трясущейся рукой вытер рот и побрел наверх.
В Шпиле была своя стража, честные солдаты из Цитадели. Их всех убили в спину. Оружие лежало рядом с ними. Я взял у мертвеца оружие, добрый солдатский меч с закрытой гардой. Хозяин не слишком хорошо заботился о нем. На гарде пятна ржавчины, клинок туповат.
Ничего, сойдет и такой.
Я посмотрел на лестницу, на тысячи идущих вверх ступеней. Слишком много для стареющего типа с больной ногой, полудюжиной ран и скверными привычками. А, вот и заманчивый, прекрасно освещенный проход. Тьерро таки наладил лифт. На стене – десятки рычажков, в соответствии с этажами. Я передвинул самый верхний.
Чем выше я поднимался, тем сильнее ощущал, как становится душно, воздух будто густеет, давит на уши, тяжелит сердце. Я ощущал слетающихся к Саравору духов, чувствовал, как они медленно плывут сквозь камень, воздух и мое тело. В моем городе умирали люди. Там стреляли из мушкетов, тыкали кинжалами, кололи копьями, люди кричали и умирали, удивляясь тому, что в последний страшный час Светлая леди предала их. А я ощущал и распознавал их тени. Вот женщина, погибшая в попытке защитить своих детей. Вот мальчик, не понявший, что же происходит, и все равно погибший. Эхо их жизней было, как ветер на коже. Их поразила несправедливость происходящего с ними, нелепость их безвременных смертей, их терзали отчаяние, горе и нежелание поверить. У каждой жизни свои очертания и песня, цвет и вкус. Души всех, кто утратил земную жизнь, медленно дрейфовали к Оку и его хозяину, чтобы угаснуть, быть поглощенными.
Платформа замедлилась. Я сошел с нее, поднялся по короткой лестнице к железной двери и ступил в ночь.
Небо светилось ядовито-лиловым, выл ветер, полный знакомой отравы и ненависти Морока. Здесь, вплотную к Оку, я ощущал жуткую силу похищенных жизней. Око тащило их, упирающихся, в кромешный ужас. Был ли здесь Тьерро? А может, заплатанный колдун уже вознесся?
Железное Солнце, шар черного железа, был налит лиловым светом. Он просачивался в щели между плитами. Сердце собрало достаточно мощи, чтобы отправить в ад всех солдат Давандейн, если бы захотел Саравор. Но он не захотел.
Наконец я увидел его на дальнем краю крыши. Вот он, сам колдун во плоти, по-прежнему высокий, но растолстевший, укрытый просторным балахоном. В руке колдуна извивалось и корчилось Око Шавады, дергало влажным, похожим на гусеницу хвостом. Оно разбухло от поглощенных душ, налилось мощью, и неустанно сосало, влекло проклятые жизни. В нескольких ярдах от Саравора стоял человек в желтом капюшоне и наблюдал за колдуном. Ни тот, ни другой пока не заметили меня. А вот и мой шанс. Я вынул гранату. Сейчас главное – подгадать время и точно бросить. Слишком слабо – почти не затронешь Железное Солнце разрывом, слишком сильно – граната улетит за крышу, и безвредно взорвется в падении.
Наконец судьба улыбнулась мне. Саравор занят хаосом на улицах внизу, глядит, как истребляют друг друга две колонии муравьев.
Я выдернул чеку, подождал секунду и бросил.
Саравор лениво повернулся, взмахнул узловатой рукой. Гранату подхватило в полете, и отправило за край крыши, в лиловое небо. Мгновением позже она гулко взорвалась. В воздухе повисло облако искр, и спустя пару секунд угасло.
М-да.
– Какая отважная попытка, но такая очевидная, – заметил Саравор и улыбнулся во весь рот.
Вышло несуразно, будто рот был чужой на его лице.
– Галхэрроу, у тебя постоянно все не так из-за отсутствия утонченности и внимания к деталям. Ты прямолинеен, как залп в упор.
– Теперь будет так, – самонадеянно пообещал я и взялся за меч.
Глупо. Саравор разрубил гранату таким же заклятием, какие применяли «малыши», а ведь был в сорока футах от меня. Я не успею и шагу ступить, как он швырнет в меня заклятие.
Я оскалился и выдернул меч. Ну что же, посмотрим. Не только Саравора защищает магия. Отрава Морока течет в моих жилах.
– Хочешь заключить со мной сделку? – спросил Саравор с обычной холодной издевкой.
Он протянул Око ко мне – показал свое сокровище.
– Теперь тебя не спасет Светлая леди. Все твои карты сыграны. Галхэрроу, что ты можешь мне предложить взамен за это? Что может сравниться с мощью, которую я получу этой ночью?
– Безымянные не потерпят! Они порвут тебя в лоскуты! – прошипел я.
Саравор рассмеялся.
– Нет, не порвут. Ты служишь им, но почти не понимаешь их. Да, Глубинные короли вопят и ворчат, когда кто-то пытается уподобиться им, но если вдруг кто-то сделается, как они, с какой стати воевать? Это же готовый союзник, желающий учиться у них, исполнять их волю. Да они примут меня с распростертыми объятиями.
Он повертел Оком передо мной.
– Ты творишь бесчеловечное! – крикнул я и погрозил ему мечом.
Жалкая бессильная угроза.
Колдун сочно, утробно расхохотался, словно я выдал первостатейный анекдот. Помощник в желтом капюшоне ступил к чародею и помог сбросить балахон.
– Ну конечно. Я же не человек! – весело объявил Саравор.
Он был не одним существом, а несколькими сразу. Из его груди до половины выступало серое дитя, равнодушное и спокойное. Из живота высовывались по локоть бледные руки, державшие хрупкий древний фолиант – «Кодекс Тарана». Еще одно серое дитя вплавилось в в спину, руки слились с ребрами, голова вошла в шею. По груди и спине Саравора шли рядами короткие бурые шипы, из заплат обесцвеченной кожи там и тут торчали пучки волос. Из-под мышки подмигнул глаз.
Да, с человечностью тут негусто.
– И как, по-твоему, рождаются Безымянные? – глумливо осведомился Саравор. – Просвещу тебя: они просто забирают силу и власть, подчиняют мир своей воле. Галхэрроу, посмотри на восток, на жуть, сотворенную твоим хозяином. Думаешь, он…
Я не дал ему договорить, кинулся с занесенным мечом. Не думаю, что я узнал бы что-нибудь важное, если бы позволил этому мешку с мясом закончить свою диатрибу. Само собой, колдун, тварь подлей и грязней дерьма из каналов, хотел, чтобы все аплодировали его уму и сноровке.
Нет уж. У меня еще впереди сорок футов и пара секунд.
Саравор шевельнул кистью, заклятие врезалось в меня – и погасло. Полетели искры. Яд Морока встретился с магией «малышей» и отторг ее. Однако Саравор был намного сильнее избранных Глубинными королями, и меня сшибло с ног, поволокло, выдавило воздух из легких, оцарапало – но не убило. Так же было, когда «малыш» ударил заклятием в Штрахта.
На всех лицах Саравора изобразилось удивление.
– Как неожиданно, – пробормотал он и улыбнулся. – Мне еще надо так много узнать о своей новой силе.
Я поднялся на ноги. Все тело ныло и стонало. Изуродованная нога просто горела от боли. По груди и рукам ручейками стекала кровь. На моей шкуре появилось больше порезов и ссадин, чем морщин. Я с трудом дышал, воздух не хотел проталкиваться в перетруженные легкие.
– Дерись со мной! – крикнул я. – Дерись, если ты хоть когда был настоящим мужчиной!
Саравор потряс всеми своими головами.
– Галхэрроу, ты переоцениваешь свою значимость. Майор, разберитесь с ним. Пусть он проживет достаточное время, чтобы его хозяин увидел мое восхождение к мощи.
Женщина в капюшоне ступила вперед, Саравор отвернулся, снова принялся рассматривать город. Женщина была в тесно облегающем кожаном костюме для верховой езды, на ногах сапоги, на руках перчатки. Она обнажила меч. Я хорошо знал этот меч. Я сам подарил его ей, когда ее разжаловали в первый раз.
– О нет, – выдохнул я, когда Ненн откинула капюшон.
Ее глаза были такими же стеклянными и равнодушными, как у солдат-марионеток внизу. И она грозила мне моим же мечом.
– Она всегда была моей фавориткой, и знаешь почему? – произнес Саравор устами одного из слившихся с ним серых детей. – Она не потеряла сознание, когда я работал над ней. Я взял у трупа потроха, вырезал ее внутренности, заменил, а она не издала ни звука. Вот это, я тебе скажу, сила. А она – единственное по-настоящему важное в этом мире.
Неуклюже хлопая крыльями, плюясь ругательствами на дюжине языков, на стеклянную платформу шлепнулся ворон. Похоже, скопившаяся здесь магия душ помутила ему рассудок, из его невнятного карканья я различил лишь одно слово «быстрее». Очень понятное слово.
– Ненн, прошу тебя, не надо, – взмолился я. – Посмотри на меня. Мать твою, посмотри на меня. Ненн!
Она напала.
Я иногда задумывался над тем, кто из нас выиграет, если доведется сцепиться. Я больше, у меня длиннее руки, но Ненн яростней и проворней. Она и дралась на чистом инстинкте и злости, я же думал, планировал. Но теперь мы оба дрались совсем иначе. Ненн стала безмозглой куклой, била механически, одинаково, вперед-назад. Ни следа обычной верткой смертоносности. Я парировал, рубил, но мои руки налились свинцом. Даже если бы я и мог махать с прежней силой, все равно не переиграл бы Ненн. Она-то отдохнула, а я устал до мозга костей. Я пошатнулся, отступил. Ворон кинулся ей в лицо. Она ударила, сшибла птицу, по стеклу заскользило отрубленное крыло. Ненн тут же снова атаковала меня. Ее клинок лязгнул о мой, скользнул вниз и вспорол предплечье.
Я выронил меч.
Быстрая, словно кошка, Ненн извернулась и вогнала сталь мне в живот, прямо в кишки.
Медленная рана – такая же, от которой Ненн умирала когда-то. Боли не было, но я ощущал, как рвется и ломается мое тело. Как я сам и учил ее, Ненн жала до тех пор, пока острие не вылезло из спины. Я перестал чувствовать свое тело ниже раны и осел, будто тряпичная кукла. Онемение тут же поползло вверх, ручьем хлынула кровь. Мне доводилось пролить ее немало, но теперь из меня вытекала самая жизнь.
Ноги больше не слушались меня.
Ненн сунула меч в ножны, вынула нож и приставила к моему горлу.
Все, финал. Полутруп с перебитым хребтом в ожидании превращения в труп. Ненн – верней, то, что заняло тело Ненн, – повернула мою голову к Саравору, чтобы я видел триумф колдуна.
Ворон вяло каркнул, попробовал встать на ноги и свалился.
Железный шар пульсировал светом. За спиной Саравора расстилалось пурпурное небо. Колдун пил смерть с городских улиц. Внизу затих лай мушкетов, но не истошные крики убиваемых.
– Ненн, ты должна остановить его, – прошептал я.
Она промолчала, но крепче вцепилась в мои волосы. Скверно. Перед глазами уже мутилось. По краям поля зрения уже совсем расплылось, закружилась голова.
Раздался глухой стон, похолодало. Окружавшие нас души бросились врассыпную. Око задрожало, пресыщенное темной мощью. Саравор поднял его над головой и объявил: «Готово!»
– Ненн, ты ведь уже дралась с ним, – сказал я. – Он не смог заставить тебя застрелись меня. Ты – не его. Ты не в его власти.
Острие ножа прокололо кожу. Ненн хотела, чтобы я заткнулся.
– Ты должна попытаться. Дерись, Ненн.
Слова с каждым мгновением выходили все с бо́льшим трудом. Я с трудом вспоминал о том, что же именно происходит вокруг. На прижатых к животу руках что-то мокрое и горячее.
– Что я могу… что, – выдохнула Ненн. – Он… сильней меня. Сильней… всех.
Слова – будто шелест сдувающегося пузыря. Ох, моя Ненн…
Саравор благоговейно нес Око, не спускал с его глаз. Головы вплавленных в колдуна существ пытались повернуться, разглядеть десять тысяч душ, размещенных в сосуде, сотворенном существом неимоверной мощи. Саравор, верховный жрец своей же религии, ступал медленно и торжественно, аостановился прямо перед главным оружием Великого шпиля. Колдун поднял Око перед собой. Из тени выступила серая тварь со сморщенным бесовским личиком и скрюченными когтистыми пальцами, подошла к панели, из которой торчали рычаги, управляющие Железным Солнцем.
– Ненн, ты должна бороться с ним, – прошептал я. – Если не будешь бороться, он выиграет.
– Я не могу, – выдохнула она.
Нож врезался в мою шею, на лицо капали слезы Ненн.
– Я знаю, что ты сможешь. Ты всегда была сильной. Ты просто сама этого не видишь. А другие видят. Я вижу. Тнота видит. Бетч тоже видел. Он любил и хотел тебя, он никогда в жизни не встречал женщины сильнее. Ненн, у тебя всегда была сила. Дерись с ним, дерись с гребаным монстром. Бетч любил тебя. За тебя он отдал свою жизнь. Не дай гребаному монстру забрать это у тебя.
Серая тварь клацнула рычагом. Под нами глухо зарокотало, завертелись шестеренки, двинулись передачи. Сдвинулся первый из трех щитов, закрывавших апертуру выстрела.
– Помнишь то утро на веранде, когда ты смотрела на рассвет?
– Я… да, – растерянно прошептала она, и ее хватка на мгновение ослабла.
– Он сказал мне, что «да». Он хотел, чтобы ты знала: он сказал «да».
Она напряглась, ее пальцы судорожно сжались, выдирая мои волосы.
– Он сказал «да»? – спросила Ненн своим прежним обычным голосом.
– Он любил тебя. Ненн, мы все тебя любим, – напрягая все силы, прохрипел я.
Мир качался перед глазами. Серое дитя потянуло за второй рычаг. Повернулся второй щит, панели отошли назад. А мне пришлось глядеть на ликующую жуткую харю Саравора, залитого лиловым светом. Силовой луч от Железного Солнца ударит прямо в Око Шавады. Вряд ли я переживу детонацию. Вряд ли Валенград переживет ее Шпиль задрожал. Мощь собиралась перед выстрелом.
– Я тоже вас всех любила, – скала Ненн. – Ты мой гребаный лучший друг. И скажи Тноте, что он засранец.
Она выпустила меня, и я бессильно шлепнулся на стеклянный пол. Ненн высоко занесла кинжал – и воткнула себе в живот!
Она люто зарычала от боли, но повела лезвие вниз и вбок, а затем свободной рукой вытащила клубок гнилых кишок. Не переставая пронзительно выть, она откинула гниль – и выпрямилась.
Железной Солнце изготовилось выпустить разряд.
Я и сам вскрикнул, когда Ненн отшвырнула сгнившие внутренности. О святые духи! Задыхаясь от крика, она вытащила меч и кинулась на Саравора.
– Ты, гребаное дерьмо! – заорала она.
Колдун упивался триумфом. Когда он соизволил глянуть в ее сторону, клинок уже опускался.
Саравор ничего не успел поделать.
Ненн вложила в этот удар всю оставшуюся у нее жизнь. О гром и молния, бездны ада и все без остатка грешные души, о вашу распрекрасную мать! Это был чистый, ровный, безукоризненный шедевр среди всех на свете ударов мечом.
Око шлепнулось на пол вместе с держащей его кистью. Полмгновения Саравор глядел в замешательстве на обрубок.
А затем выстрелило Сердце.
В ночь вылетело ярчайшее копье фиолетового пламени, ревущий поток колоссальной мощи, объявший колдуна. Пару мгновений он сопротивлялся ярости света, громоздкая дрожащая нечеловеческая туша, дико вопил, борясь с ураганом энергии, пытался дотянуться до Ока.
Затем Саравор вспыхнул. Его чародейской воли и силы хватило секунд на пять, а потом неистовый поток света смел колдуна с крыши, унес в ночь.
И Саравора не стало.
Луч ослабел, иссяк. Сердце погасло. В мои глаза слова заполз сумрак.
Сделалось очень тихо.
Я увидел Ненн. Она лежала ничком и смотрела на меня. Я подумал, что она умерла, но она моргнула и улыбнулась. Я улыбнулся ей, и тогда моя Ненн закрыла глаза.
Значит, мне умирать в одиночку. О духи, так пусто и холодно. Ублюдок Саравор превратился в историю, но забрал с собой многие тысячи жизней. Хотя Границе уже ничего не грозит. Покойся с миром, доблестный капитан. При всем твоем дерьме ты, все-таки сумел сдохнуть с пользой. И Воронья лапа не будет разочарован. Он свою часть сделки выполнил, и те две души, которые я обменял на свою, наверное, живут и радуются. В общем, не так уж плохо умирать, истекая кровью на крыше Великого шпиля после трудного рабочего дня. Тут мирно и спокойно.
Хотя, похоже, с миром и покоем я поторопился.
– Ну ты и обосрался, – прокаркал ворон.
– Но все-таки получилось, – прохрипел я.
Хрипеть было трудно.
– Ну да, кто спорит. Но «Черным крыльям» потребуется новый капитан.
– Что правда, то правда, – согласился я и посмотрел в небо.
Послышались шаги – быстрые, легкие. Перед глазами вовсе затуманилось. Я потерял уже много крови. Мысли путались в голове. Наверное, такие шаги у смерти – ну, когда она приходит легко. Наконец-то она за мной.
Но голос какой-то очень уж здешний. Детский. Кто-то умоляет и плачет. Нелепо – но похоже на Амайру. Кто-то трогает маленькими холодными пальцами мое лицо, пробует повернуть меня на бок и не может, потом умоляет снова и всхлипывает. В самом деле, очень похоже на Амайру. Неприятно слышать плач, когда уходишь в темноту.
Маленькая холодная рука прижалась к ране, словно хотела затолкнуть назад все вытекшее сквозь нее. Я попытался улыбнуться. Конечно, ни к чему ребенку видеть такое, но все же я был очень рад Амайре. Хоть кто-то пришел проводить.
А затем фальшивая пернатая тварь принялась нашептывать моей любимой девочке.
Мир окончательно превратился в муть, голоса отдалились. Ворон и девочка говорили о долгах и платежах, о жизни, повернувшейся не так, как следовало бы.
А затем пришла пустота.

40

Я открыл глаза и обнаружил себя живым.
Сюрприз.
Рассвело. Вспышка миновала, и солнце было, как обычно, на Границе – разве что чуть ярче привычного в это время года. С запада веяло весенней свежестью. Над головой – безоблачное небо, изломанное багровое на востоке, голубое – на западе. Я по-прежнему лежал на верхушке Великого шпиля, под холодным ветром, но меня укутали в плащ. Я посмотрел на Ненн. Ее тоже кто-то заботливо укутал. Грудь болела так, что не хотелось дышать – а вдруг она ненароком растрескается и выплеснет наружу то, что еще от меня осталось?
Но совсем пропала боль от смертельной раны в животе. И от вспоротой руки. Лишь немного ныла нога, искалеченная четыре года назад. Я закрыл глаза. А может, я уже там, на другой стороне?
Я потрогал живот. Ни раны, ни крови, ни даже шрама.
Невозможно. Конечно, моя память к концу вечера отчасти помутилась, но Ненн уж точно проткнула меня насквозь, никаких сомнений. Я потрогал спину и понял, что могу шевелить ногами. Конечно, и на спине – лишь гладкая кожа.
Отсеченная кисть Саравора исчезла, а с ней и Око Шавады. Вокруг лужи засохшей крови, надо думать, моей.
В городе тихо, ни криков, ни выстрелов, над Цитаделью знамена Великого князя и Давандейн. Похоже, они выиграли и завладели Валенградом.
Я без труда встал на ноги. Абсурд – но не такой уж абсурдный на фоне всего вокруг. Я подошел к Ненн, но не стал поднимать плащ и глядеть на ее лицо. Ненн уже простилась со мной. Надеюсь, она теперь со своим симпатичным офицером. Я сунул ее меч за пояс, затем взял ее на руки. Меня качало, я чуть шел, но не оставлять же ее здесь?
Получилось не слишком справедливо. Должен был сдохнуть я, а я жив. И за мной долг.
Я пронес ее мимо мертвых «талантов», через опустошенную площадь, усеянную каменными осколками и ошметками марионеток Саравора. Кому-то придется изрядно повозиться с уборкой.
На Цитадели сияли слова:
ОСТАВАЙТЕСЬ ДОМА
Я принес Ненн к укрытию Малдона, уложил на стол. Глек и Дантри принялись меня утешать. Мне хотелось посоветовать им заткнуться, но я сдержался.
– У тебя получилось, – в конце концов сказал Дантри и попытался улыбнуться.
Вышло не очень.
– Да, получилось, – согласился я, положил руку на плечо Малдона и добавил: – А ты отработал свои грешки. Теперь ты можешь честно сказать, что спас Город.
– Рихальт, извини. Ненн… она была хорошая, – сказал Глек – похоже, искренне.
– Лучшая из лучших, – поправил я.
Повисла неловкая тишина.
– …Ее должны похоронить с почестями, как героя Границы, – произнес Дантри.
Я вздохнул.
– Нет. Мы сложим для нее костер во дворе. Она бы возненавидела помпезный церемониал и кучу вранья, которую непременно бы наговорили про нее. А мы выпьем за нее, пожуем лакрицу и поговорим о том, как Ненн давала в морду высокомерным ублюдкам, когда они того заслуживали.
– Да провалиться мне на этом месте, – буркнул Глек. – Ладно, пойду за бренди. Дантри, давай со мной. Мне не достать с высоких полок.
– Найдите Тноту в Цитадели, – попросил я. – Он тоже должен быть здесь.
Меня оставили наедине с Ненн. Я стоял рядом и думал о том, что нужно сделать, сказать или хотя бы подумать, но нужные слова и мысли не приходили, да и, в конце концов, она ведь уже умерла. Она точно посчитала бы меня идиотом. Потому я пошел в чулан, отыскал топор и отправился обследовать место для костра.
И увидел Амайру.
Она сидела на заборе и болтала ногами.
– Как я рада, что ты жив, – сообщила она.
Что-то не было слышно удивления и особой радости в ее голосе. И звучал он как-то старше обычного. Хотя мы все не молодеем. К тому же, когда вокруг железо и смерть, дети взрослеют куда быстрее обычного.
– Мне нужно нарубить дров, – сообщил я.
– Да, для майора Ненн. Я помогу.
Мы занялись колкой дров. То есть я колол, а Амайра относила и складывала. Костер надо сложить большой, подобающий герою. Потому я снял взмокшую от пота рубаху, развалил изгородь и порубил на дрова.
– Твои глаза по-прежнему цвета янтаря, а кожа вся медная, – заметила Амайра.
– Это не сразу проходит, – сказал я.
Надо думать, вряд ли оно пройдет хоть когда-нибудь.
– Но другие твои раны и болячки – они ведь зажили.
– Зажили, – согласился я. – …А ведь ты была там. Я слышал твой голос.
– Рихальт, нам всем надо где-то быть, – пожав плечами, сказала она.
– А, больше никаких капитан-сэров?
– Всем приходится взрослеть. Мне уже четырнадцать. Время перестать сюсюкать.
Я воткнул топор в полено. Насколько же все-таки проще с мертвым. Оно гораздо послушнее живого.
– Какую ты заключила сделку? – спросил я, хотя спрашивать не стоило.
Это очень личное дело.
– Наверное, похожую на твою.
– Покажешь?
Амайра закатала рукав. На внутренней стороне предплечья красовалась четкая черно-белая татуировка: однокрылый ворон. Я стоял и водил пальцем по его контурам. Потом обнял Амайру. Я мог бы сказать, что моя жизнь того не стоила, а Амайра не представляет, с чем связалась. Но не сказал. Только внутри, где-то у сердца, надорвалось чуть сильнее прежнего.
– Что случилось с Оком?
– Я отнесла его в сердце Машины и спрятала там. Пусть Безымянные разбираются сами.
– Ты сумела зайти? – удивился я.
– Ворон рассказал мне стишок. Сердце черно, ледяное оно…
– Да, – подтвердил я.
Амайра криво улыбнулась. Похоже, ворон рассказал ей многое. Тварь исполнила предназначение и исчезла. Гребаный старикан Воронья лапа! Ты уже и детей гребешь!
Но чего уж злиться? Вороньей лапе ни жарко, ни холодно от моей злобы. Плюсом к этому, ворон, как-никак, спас мне жизнь.
Я зашел в дом.
– Ты будешь тосковать о ней, – сказала Валия.
В комнате было темно. Валия не стала включать свет. А на окне было столько грязи, что сумерки за ним казались глухой ночью. На столе лежала стопка бумаги – списки людей: друзей, врагов, поставщиков, должников. Уже сейчас Валия начала все отстраивать заново. Последнее, наполовину написанное имя на листе было моим. Снаружи просачивался зыбкий свет уличного фонаря, в его свете Валия казалась призрачно голубой.
Город снова погрузился в настороженную тишину.
– Да, каждый день моей жизни – и, наверное, смерти, – согласился я.
Валия посмотрела в свой стакан, нахмурилась. Ну да, в ее стаканах редко бывало хоть что-нибудь хорошее.
– А твоя Светлая леди… Думаешь, она ушла навсегда?
Мне не понравился ее тон.
– Не навсегда. Но ушла.
– Прежние «Черные крылья» исчезли, – сказала Валия. – «Черные крылья» – ты и я. Все, что мы построили, обратилось в пепел. Все, что мы сделали вместе и что могли бы сделать, обратилось в пепел.
В комнате стало тяжелей дышать. Я шагнул к Валии – но рядом с ней я был словно расколотый камень, весь в острых гранях и кромках. Ей было не за что уцепиться. Молчание – опасная штука. Когда его много, оно становится ядовитым удушливым облаком. Мне щипал ноздри, кружил голову запах жасминовых духов. Валия была всегда немного слишком для своего места: слишком утонченная, умная, сноровистая. Слишком хорошая для этого города и его людей. И для меня.
Я посмотрел на крапинки черноты под медной кожей. Отрава. И она не только снаружи.
– Я не могу остаться, – тихо произнес я.
Она кинула. Мне ничего не требовалось объяснять Валии. Она всегда знала заранее.
– Я понимаю, – тихо сказала она. – Я долго не могла взять в толк, но теперь все на местах. Тнота пытался объяснить мне, но я не могла представить, насколько она завладела тобой.
Валия повернулась ко мне. Наверное, она долго плакала, но слезы рано или поздно кончаются. Остается только их эхо в припухлости век, красноте щек. Валия убрала челку с глаз, связала волосы в пучок за затылке. Этой ночью ни к чему прятать лицо.
– Я много должен ей, – только и смог выговорить я.
Мы все должны ей больше, чем можем представить.
– Я знаю и не прошу, чтобы ты забыл о своем долге. Я знаю, что она сделала и кем была. Я не могу состязаться с мертвой женщиной. Не могу заменить память о ней. Но кому-то же нужно отстраиваться среди нашего пепла. Кто-то должен показать нашим давандейнам и верканти, как управлять Городом и Границей. Я все восстановлю и сделаю лучше прежнего. Валенград будет лежать в моей ладони, и никто не будет об этом знать. Здесь будет жизнь, и здесь буду жить я.
Она взяла плащ с кресла, посмотрела на меня. Ее взгляд потускнел и тут же снова вспыхнул задором и злостью.
– Но слышишь, Рихальт: я не стану ждать тебя.
Плащ лег ей на плечи, словно тень, проглотил, обволок. Валия была прекрасной, и я мучился от боли и бессилия, я так хотел рассказать ей про каждую свою несбыточную глупую мечту, про все то, в чем отказал себе, про то, что она заслуживает гораздо большего, чем я смог бы дать ей, про то, что я разбился бы вдребезги, лишь бы только стать достойным ее. Но в ее мире было мало времени, а в особенности времени для просадивших жизнь пьянчуг. Я любил Валию именно такой: быстрой, деловитой, эффективной. Она оставит меня и сама построит достойную ее жизнь. И я в ней лишний.
Что же, жестоко, но справедливо.
А слова ни к чему. Валия и так все знает.
– Присмотри за Амайрой, – попросил я.
– Нет, – грустно сказала Валия.
Имя Амайры чуть не стало последней соломинкой, разломившей каменную маску. Но Валия не заплакала.
– Воронья лапа отнял у меня и ее. Теперь это твоя ответственность. Тебе учить и тренировать ее. Не подведи Амайру.
Мне следовало что-то сделать: умолять ее остаться, просить прощения. Сказать, что она нужна мне.
Дверь закрылась. Валия ушла.
Когда пришла ночь, мы уложили Ненн на ее последнюю постель. Как она и хотела бы, я вложил меч ей в правую руку, а в левую вложил бутылку бренди. Разжечь огонь я позволил Тноте, и не из символизма. Я просто очень устал. Затем мы много пили, а потом пили еще больше, лили бренди в огонь, а напоследок разбили бутылки, как сделала бы Ненн.
Небо этой ночью вопило громче обычного – пело серенаду душе Ненн на ее пути туда, куда полагается душам. Конечно, это еще вопрос, куда им полагается.
Когда огонь почти угас, а Дантри с Амайрой отправились спать, Глек спросил:
– И что теперь?
– Я кое-что пообещал одной леди, – ответил я и посмотрел на руку, где было вырезано слово. – Кое-что очень нелегкое. Но, думаю, я теперь знаю, как сдержать обещание. Хотя придется попотеть.
– Потеть приходится всегда. И куда мы направимся?
– Ты – никуда. Завтра я скажу вам с Дантри.
– А девочке не скажешь? – осведомился Глек.
– Она ведь попытается остановить меня.
Малдон хихикнул, мы чокнулись и выпили по последней за мертвую женщину, которая стоила больше, чем все мы вместе взятые.

* * *

Ранним утром я шел по городу. Пожары уже угасли. Люди не обращали внимания на приказ Цитадели сидеть по домам, отдирали доски с окон, плакали в объятиях соседей, которых уже не надеялись увидеть живыми. Люди отстроятся, жизнь продолжится. Я чувствовал, что они очень далеко от меня, и я больше не один из них. Я поднялся на городскую стену, выглянул между зубьями. Передо мной расстилался Морок. Трещины в небе, разорвавшие безлунную ночь, пылали свирепым бело-бронзовым пламенем.
Ко мне подошел охранник.
– Вам не следует быть тут, – сказал он.
– Да, не следует. Мне следует быть вон там, – согласился я и указал на восток.
Я ощущал, как внутри меня, в самом естестве течет магия Морока, уже неотделимая от меня.
– Вернись ко мне,  – прошептал Морок. – Скорее. Я жду. 

Благодарности

– Конечно, вторая книга пойдет легко! – сказал я когда-то.
Ха-ха.
Когда пишется книга, обычно все лавры достаются писателю. Но, в общем-то, роман – это плод коллективных усилий. И я очень благодарен многим.
Я благодарен моим редакторам Джилиан Редферн, Джессике Вэйд, и Крэйгу Лейнаару за бесценные сюжетные советы. Мои редакторы забрасывали меня идеями, заставляли сосредоточиться, прийти в себя, когда мне казалось, что я занимаюсь не своим делом не на своем месте, вытаскивали из логических тупиков и пресекали злоупотребление глаголом «быть».
Я безмерно благодарен своему агенту Яну Друри за доверие и согласие толкнуть меня кувырком вниз по кроличьей норе.
Мои благодарности тем, кто работал за сценой: Миранде Хилл, Стиви Финегану, Алексис Никсон, Йену МакМенеми и всем остальным, помогавшим моей серии продвигаться вперед.
Мои благодарности Гайе Бэнкс и Альбе Арнау из «Шейл Лэнд» за их поразительные заслуги в том, что мои книги переводят на все большее число языков.
Мои благодарности всем в Лондонской академии фехтования, кто тренировался со мной в последние четыре года. Ваши головы были фантастическими мишенями для отработки боевых приемов.
Моя благодарность Энди Стотеру, назвавшему «Ложкой» свой первый +3 боевой молот и прожившему вместе со мной дюжину разных жизней в мирах нашего воображения.
Особая благодарность причитается моим дедушке и бабушке, Молли и Лесли, чьи рассказы о жизни во время Второй мировой изрядно подпитали мое воображение при работе над этой книгой. Моя история – лишь далекий отзвук услышанного, но, в определенном смысле, я все же поделился с книгой и читателями его частью.
Во время между выпуском «Черных крыльев» и написанием этих строк я всецело полагался на безграничное терпение двух людей, заслуживающих особенной благодарности. Мои друзья по переписке, Таня и Мег, пусть мы и не встречались лицом к лицу, но вы так хорошо умеете слушать и были так добры ко мне. Ничто не заслуживает большей благодарности, чем бескорыстная доброта.
И, наконец, мои никогда не умолкающие благодарности маме, с самого раннего детства привившей мне любовь придумывать и рассказывать истории, и папе, вложившему в руку трехлетнего мальчика деревянный меч. Конечно, временами мое маниакальное увлечение гоблинами и драконами ставило вас в тупик, но за это вы оба ответственны целиком и полностью.